Ах,как хочется порой мне напиться (с)

Уложив маму в большой комнате, мы с Глебом уходим на балкон курить. Мама моя вообще не любит, когда курят в квартире, потому ради нее я перешагиваю через привычку курить на кухне. Всё-таки, мама... Глеба, судя по всему, пробила лёгкая истерика. Я затягиваюсь под его "Ны-ны-ны!". Сдается мне, это не его новый текст, а старая-добрая Дюна. А это значит, что с психикой Глеба всё очень-очень-очень плохо. И скоро тут станет на одно бездыханное тело больше. Либо он упадёт в обморок от волнения, либо от него же придушит меня. Хотя, может, обойдется? Осторожно обнимаю его за плечи: - Глебушка, ну, не волнуйся. Сейчас докурим, приведем маму в чувство и всё будет хорошо... - Ранняя заря, ны-ны-ны-ны-ны-ныыыыыыы... Не разбудит нас, ны-ны-ны-ны-ны-ныыыы! Мда, реально, всё очень-очень плохо. Разворачиваю его лицом к себе. По глазам вижу - либо паничка, либо обморок, третьего не дано. Зря ты, Змей, интуицию свою не послушал. Шлюху одеть нормально - и всё, примерная жена, красавица и мать десятерых яиц... Тьфу, о чем это я? Приехали. Пока я задумался - Самойлова начало трясти. На незастекленном балконе это еще хуже, чем на улице. Здесь он может запросто выпрыг... - ТВОЮ МАТЬ, СТОЯТЬ НА МЕСТЕ! Глеб вздрагивает, испуганно глядя на меня, уже перевесившись через подоконник на улицу. Вздрагивает одновременно с невовремя возникшей в проходе мамой. - Так, - ее голос звучит сухо и официально. - Любовничку не смотаться, оба живо на кухню. Там пирожки. Не удивлюсь, если мама приготовила пирожки с гвоздями. Быстренько, пока мы залипали на балконе. Но делать нечего. Враг застал нас в окопе, так что, придётся сдаваться на милость фортуны. Хотя, если мама вытащила нас словами, а не за уши - это уже о многом говорит. - Какая-то она странная, Глеб. Мне это не нравится, - проводив маму взглядом, шепчу на ухо Глебу. - Знаешь, если бы мой сын из брутального барабанщика брутальных рок-групп внезапно преобразился в не менее брутального гея - я бы и не такое отчебучил. Крепись. Странно, как резко изменилось настроение Самойлова. О, чёрт. Мне даже страшно выходить. Но Глеб, словно чувствуя это, выпинывает меня с балкона перед собой, отрезая пути к отступлению. С видом обреченного на смертную казнь ремнём двоечника иду на кухню. Мама строго смотрит на меня. Потом на Глеба. Потом вздыхает и достает три чашки под чай. Я улыбаюсь. - Дим, в кого ты у меня такой? - В себя, мам. - Дурак ты точно в себя. Ну хоть бы шлюху снял, родной матери показать! Так нет, притащил этого... Мама резко осеклась, глядя на Глеба. Уважаю ее - не станет скрывать неприязнь. Хотя, такая уж это была неприязнь? Я бы назвал это больше шоковым неприятием Глеба, нежели неприязнью к нему, как таковому. - Простите, Маргарита Николаевна, - чувствую, как Глеб сдерживает рвущуюся наружу язву изо всех сил, - Что не родился девочкой-шлюхой. Не сдержался. Чёрт. - Может, чаю?... - пытаюсь успокоить надвигающийся пиздец любыми возможными средствами. Но, как мне кажется, эти двое вообще забыли, ради чего мы все здесь так здорово собрались, да и обо мне тоже. Они просто стоят и сверлят друг друга взглядом. Чую, кухню мне придется ремонтировать не так долго, как собственную психику. Хотя, возможно, мне придется встать на сторону мамы в случае чего. Ибо Самойлов, как я уже говорил, спорить не умеет, но любит... Чёрт, опять задумался, ну ё-моё, что же это такое... Глеб занял оборонительную позицию от сыпящей колкостями мамы: - Лучше бы мой сын вообще с тобой не связывался! Алкоголик! Тунеядец! Да чтоб тебя кошки сгрызли! Да, моя мама отличается странной любовью к кошкам. - Даже не побрился толком! Рубашка наперекосяк! Глазки бегают, что, еще и наркоман?! Всё, ребят, гасите свет, зовите скорую...