Лёд и вишня

Вишня была неправильной. Её серые глаза сверкали непонятным розовым отблеском, а шерсть была бурой с красным отливом — чем не чучело? Хвост слишком длинный, шерсти больше, чем по всему телу, да и сама она была какая-то худая, костлявая — будто в разгар Голых Деревьев. К тому же, сама себе и противоречит — имя у неё спокойное, нежное, а сама Вишня словно куст боярышника — попробуй шевельнись, всего исколет! Холод искренне не понимал в чём её особенность, почему всё племя ей в рот смотрит? Подумаешь, умная и смышлёная, кого хочешь переспорит и перешутит, язык у неё острый — что не скажет, и сразу в цель! Подумаешь, яркая и заводная, и что когда она смеётся, словно искры летят и птицы петь тише перестают! Подумаешь, смелая и решительная, всегда первая идёт на помощь, и боевой дух у неё, словно пламя пожара, негасимый! Подумаешь, настолько красивая, что кажется, будто из звёзд выточена, а голос — точно песня дождя! Подумаешь. Холод искренне не понимает, почему он в неё влюбился.

***

А каждый день рядом с ней был пыткой — кошка пахла первым снегом и цветущей вишней, снося голову напрочь, но вела себя, как живой огонь, жгучая и яростная. И этот шквал сносил его бурным потоком, кружа и вспенивая вокруг воду, ударяя о бесконечные подводные камни. От каждого слова Вишни он огрызался и тонул, тонул, тонул, с каждым разом проваливаясь глубже под тонкий лёд, не в силах расколоть его и разбить. А воительница смеялась звонко, как треск костра. Он злился, скрипел зубами и стучал хвостом по мёрзлой земле, это так мерзко и отвратительно, но сил долго беситься не было. Холод любил Вишню с той же силой, что и ненавидел. В сердце голодным хищником рычала ненависть и тонким голоском взывала чертова любовь, от которой плавились внутренности, разливаясь калёным железом в онемевшие лапы, и Холода трясло-трясло-трясло, как апрельские сосульки. — Кусок лисьего помета, — фыркает воитель, а в сердце набатом стучит: «Люблю тебя». — Мышеголовая, — плюётся он, пока глубоко в животе ледяным комом свернулось: «Ты нужна мне». — Больная, — кричит он, но на лбу вот-вот проступит надпись: «Моя». Пока в лёгких в ловушке бьётся свист ветра, Холод пропускает момент, когда Вишня больше не злится. Она не огрызается в ответ, лишь прижимает виновато уши и молчит, сверкая невозможными розово-серыми и такими неправильными глазами, ждёт, пока белый воитель выдохнется, зло фыркнет и уйдёт. Всегда уходит. Но Вишня не винит его — ведь именно она всегда говорила свои длинные, пустые и затянутые речи, всегда едко, ядовито шутила о его поведении, но никогда не могла сказать, что ненавидит. Её с детства отучили врать.

***

Чувства росли, переливаясь через края и расплёскиваясь волнами неоновых цветов по тонкому-тонкому стеклу их ненависти: оно трещало, покрываясь молниями трещин, гудело и выло, но стояло до одного дня, одной роковой битвы. Между племенами ли? Между двумя ненавидящими сердцами. И снова крики, кровь и запахи котов в воздухе. И страх, страх, страх, который временно топит ненависть. Огромный чёрный кот безжалостно сверкает когтями, обрушивая лапы на израненную буро-бордовую соперницу. Но белый вихрь налетает на врага, повалив на землю, и громила с шипением бросается прочь. — Люблю тебя, — сквозь чей-то победный вопль визжит Холод, чувствуя, как тяжесть с сердца обваливается остроконечными камнями. — Придурок, нашёл время, — не менее громко кричит Вишня и отряхивается, бросаясь прочь, оставив беспомощного воителя вновь биться о камни в бесконечном потоке. Но после, остановившись, она развернулась. В серо-розовых, неправильных, но таких любимых глазах мелькают искры её огненного, негасимого духа, и Вишня кричит: — Я тоже. Лёд тронулся.