Молчи тише

Читать с Antony & The Johnsons - Angel on Fire Четыре года после развода Адриана и Маринетт. Аля бросает дорожную сумку и закрывает багажник форда фокуса, сжимая в ладони ключи. Девушка морщится в лучах яркого полуденного солнца и делает руку козырьком, убрав за ухо рыжий мешающий локон. Жара витает в пространстве, над раскаленным асфальтом рябит зудящий воздух. Аля мысленно воздает хвалу Нино за то, что он отремонтировал в авто кондиционер, и с закрытыми окнами до Парижа они с детьми доберутся в комфорте. — Маринетт, — зовет она, — я убрала вещи, мы готовы ехать. Эллиот, Кристофер, попрощайтесь с Эммой. И Эллиот, помоги брату забраться в автокресло. — Хорошо, мамочка. Кудрявый мальчишка самостоятельно открывает заднюю дверь и, взяв подмышки младшего брата, с кряхтением подтягивает его в салон, после чего забирается туда следом. Аля поправляет очки, чувствуя, как от жары не спасет уже ничего, и делает несколько шагов вперед, чтобы немного постоять в тени. С заднего двора выскакивает девчушка в светлом летнем платье на бретельках и, шлепая босыми ногами по нагретому солнцем бетону подъездной дорожки, мчит к машине, чтобы попрощаться с мальчишками. Аля улыбается, глядя на нее. Всякий раз, как она наведывается в гости к подруге и видит ее дочь, девушка вспоминает их разговор, который состоялся, кажется, тысячу лет назад, когда Маринетт носила под сердцем своих первых — так и не появившихся на свет — детей и сказала лучшей подруге, какой она видит свою дочь. Маринетт была права. У ее дочери светлые волосы и маленькие аккуратные ладошки. Ее зовут Эмма. И она совсем на неё не похожа. Лишь в одном Маринетт ошиблась. В цвете ее глаз. — Аля, — девушка легонько касается руки подруги. Ляиф поворачивает голову, глядя на единственную в ее жизни настоящую подругу, и по-прежнему не может поверить, как жизнь с ней обошлась. Маринетт пережила столь многое, что на двадцать восьмом году жизни чувствует себя на сороковой, как минимум. В некогда ярких глазах Маринетт залегла тень безмерной тоски с того самого дня, и ничто не может вытравить ее оттуда. Маринетт переехала из Парижа на окраину Франции в богом забытый городок, закрыла для себя двери во внешний мир и океан моды и около двух месяцев жила в полном одиночестве в домике, который арендовала у местного фермера. Она кричала по ночам от кошмаров, днем бродила без дела по окрестностям. Здоровье девушки подкосилось, день ото дня она чувствовала себя все хуже. Легче не становилось, и вскоре Маринетт столкнулась с хронической депрессией. Она лежала в тишине гостиной на первом этаже, свернувшись комочком на диване. И если в первые дни ей хватало сил вставать и подбрасывать поленья в камин, готовить себе хоть что-то поесть и ходить в уборную, то вскоре поняла, что не может… Ничего. В доме к концу осени стало страшно холодно, но она не могла встать. Не могла пошевелиться. Было больно даже двигать глазными яблоками, тяжело поднимать и опускать веки. Все ее тело отключалось, но при этом продолжало за что-то держаться, и Маринетт сначала не понимала, за что именно. Но когда поняла, ей понадобились все свои оставшиеся крохи сил, все свое мужество, одно большое всё, чтобы взять с журнального столика возле дивана недавно купленный кнопочный телефон с новой симкой и позвонить единственному человеку, кто сможет вытащить ее из этого. Аля приехала через два дня, едва отыскав Маринетт в такой глуши. Она долго-долго обнимала подругу, пряча в ее шее слезы, а после взяла себя в руки, увидев состояние Маринетт, и жила с ней под одной крышей целый месяц, не отпуская от себя ни на шаг. Ляиф дала слово, что никто не узнает о том, где остановилась Маринетт, что с ней приключилось, почему она развелась с Адрианом и скрылась в неизвестном направлении. Аля снова обещала ей молчать. Молчать как можно тише. Девушка слово свое держит уже четыре года, смирившись с тем фактом, что, имея в своей жизни Маринетт, она будет хранить всегда ее тайны, каждая последующая из которых чуть ли не хуже предыдущей. Они обе провернули все так, что родители Маринетт просто знают, что та в порядке, Нино знает, куда мотается с детьми жена на четыре дня каждый месяц, а Курцберги… Курцбергов уже просто нет в их жизни. Хлоя и Натаниэль после инцидента на дне рождения Адриана как-то заметно приглушили в себе желание видеться с семейством Агрестов. Учитывая тот факт, что с Ляифами они общались исключительно через Агрестов, было совершенно неудивительно, что сначала они перестали приходить, а затем перестали звонить. Маринетт все же знает последние новости, не без помощи Али, разумеется. Софи готовится пойти в первый класс, и на публике Курцберги, кажется, счастливы, но Ляиф — журналист со стажем, поэтому она знает, что за семью замками и пестрыми фотокарточками инстаграма Хлоя и Натаниэль в шаге от громкого, болезненного развода. Аля не говорит вслух, что ей страшно даже подумать о том, как они оба будут драться за Софи. Маринетт тоже ничего не говорит вслух, когда Аля рассказывает ей слух о разводе, и просто целует дочь в макушку, отправляя играть в гостиную. Аля всегда видела больше, чем остальные. Даже спустя столько лет ничего не изменилось. — Не пропадай, подруга, — целует она в щеку Маринетт, на что та слабо улыбается. Тонкая полоса белесого шрама на правой скуле девушки чуть сминается. Маринетт была права, когда невзначай бросила эти слова Габриэлю в день их последней встречи. Шрам действительно остался с ней навсегда. И он напоминает ей о том времени. Напоминает о том дне каждый раз, стоит ей взглянуть в зеркало и посмотреть на собственную дочь. Эти воспоминания никогда не умрут, никогда не забудутся. Ей приходится жить вместе с ними, сосуществовать. Первый год было тяжело, но время ее понемногу лечит. — Да, — кивает Маринетт, тоже чуть морщась на ярком солнце. Эмма визжит с мальчишками, играя на заднем сидении форда, и девушки смотрят на них, позволяя себе материнские улыбки. Эмма выбегает из машины и, заливисто хохоча, мчит вокруг нее, чтобы подобраться к мальчишкам с другой стороны. Светлые длинные волосы Эммы летают из стороны в сторону. — Мамочка, смотри! И глубокого цвета глаза поднимаются на родителя. Щербатая на один зуб кроха смеется так заразительно, что невозможно не улыбнуться в ответ. — Ты умница, детка. Але не нужно смотреть на подругу, чтобы понять, что та самая чудовищная тоска вновь выползает из сумрака ее штопаного сердца и топит в себе все те крупицы счастья, которые Маринетт так старательно собирала по одному долгое время. В дочке слишком много… Его. Эмма — дар Маринетт и ее проклятье. — Ты все еще не сказала ему? Аля задает ей этот вопрос каждый месяц перед тем, как уехать обратно в Париж, и всякий раз слышит один и тот же ответ. — Нет. Один человек может вернуть Маринетт к жизни, но он же может ее отнять. Один человек однажды уже забрал ее жизнь, но, парадокс, может отдать свою. Аля никогда не встречала такой проклятой любви и никогда уже, верно, не встретит. — Ты сама строишь свою судьбу, я все понимаю, — наконец произносит Аля, — но в глубине души ты знаешь, что она связана с ним. Она не произносит его имени вслух, лишь переводит на мгновение взгляд на бегающую девчушку. — Связана намного больше, чем ты думаешь. Аля смотрит на молчаливую подругу, затем все же идет к машине, старается угомонить сыновей, усаживает каждого в кресло и застегивает ремни. В руки Кристоферу она тут же сует непроливайку с йогуртом, и малыш мгновенно успокаивается. Эллиот тоже получает свою порцию, и в салоне воцаряется тишина. Маринетт чуть улыбается. Ее всегда восхищало, как подруга управляется с двумя мальчишками. Делает она это мастерски, этого отрицать нельзя. Аля закрывает дверь и шлепает ладонями по бедрам. — Эмма, поцелуй тетю Алю на прощание. Девчонка выбегает из-за машины, обвивает худыми ручками шею тети и звонко целует ее в щеку. Ляиф смеется, обнимая обеими руками крестницу, а после отпускает вниз. — Пока-пока, тетя Аля, — машет она ладошкой. — Беги играть на задний двор, детка, маме тоже надо попрощаться. Эмма скрывается за домом, и Маринетт без слов обнимает подругу, закрывая глаза. Она никогда не могла в полной мере выразить всю благодарность Але за то, что она для нее сделала и делает по сей день. Ляиф гладит подругу по спине, обнимая сильнее. Маринетт чуть улыбается, не предполагая, что в это объятие Аля вкладывает просьбу о прощении за то, что сказала одному человеку несколько дней назад. Они прощаются до следующего месяца, Аля прикладывает пальцы к губам и шлет подруге воздушный поцелуй, который Маринетт ловит, трепетно прижимая к груди. Улыбка держится на ее лице лишь до того момента, пока автомобиль не скрывается за рябящим от жары горизонтом. И все становится прежним. Маринетт готовит обед, занимается домашними делами, ставит стирку. Мажет Эмме нос защитным кремом, чтобы тот не обгорел на солнце, и надевает на голову панамку. Рутина снова поглощает ее жизнь, и девушка смиренно принимает данный факт. Другого выбора у нее попросту нет. Эмма съедает всю положенную ей порцию и бежит играть в сад, Маринетт убирает со стола и, надев на себя вместо майки светлую футболку, чтобы не обгорели плечи, делает слабый хвост на макушке, после чего берет корзину с постиранным бельем и идет за дочкой следом в сад. К вечеру становится прохладнее, полуденная жара сходит на нет, и легкий теплый ветер помогает свободнее дышать. Маринетт протягивает на веревках белое постельное белье, перекидывая простыни и пододеяльники. Эмма носится между прохладными вещами с разведенными в стороны руками и временами мешается у мамы под ногами. — Эмма, прошу тебя, — снова едва не запнувшись, произносит Маринетт, — аккуратнее. — Мама, я поймала ее! Поймала бабочку! Эмма бежит к маме среди простыней, развевающихся на ветру, чтобы показать ей насекомое с яркими фиолетовыми крыльями, но в какой-то момент вздрагивает, расширяя и без того большие глаза, и замирает на месте. — Мам, — протягивает она, — у нас тут во дворе какой-то дядя… Маринетт тут же реагирует, воинственно настраивается, сводит вместе аккуратные темные брови, но, отдернув в сторону одну из простыней, замирает на месте, не в силах произнести ни звука. Он стоит перед ней, и этих четырех лет будто и не было. На нем светлые строгие брюки, белая накрахмаленная рубашка и жилет. Острые носы начищенных ботинок сверкают так же, как и всегда. Только вот спина. Нет той прямой, точно игла, спины, нет заведенного за спину замка рук. На его плечи будто бы опустилась непосильная ноша, и он больше не может держать их гордо расправленными. Маринетт вздрагивает, когда Эмма обнимает ее за ногу, но не отводит от него взгляд. Дюпен-Чен сжимает на мгновение окоченевшие руки. — Детка, иди поиграй в саду, хорошо? — это был голос кого-то другого. Эмма кивает, бежит к своей песочнице и тут же находит себе занятие, а Маринетт так и стоит, не в силах оторвать от него взгляд, не в состоянии нормально дышать, не чувствуя собственного тела. Только в груди пульсирует, в самой глубине, за ребрами, за сжатыми в тиски легкими, за медленно бьющимся, истерзанным сердцем. Пульсирует и болит. В голове мелькают вспышками мысли, бегут горькой черной лакрицей вдоль позвоночника воспоминания. И их так много, их так слишком, что она не может зацепиться хотя бы за одно, пропуская через себя заново все то, что пыталась похоронить глубоко внутри последние четыре года. Маринетт приходится приложить немало усилий, чтобы опустить взгляд и заставить себя сделать хотя бы шаг вперед. На негнущихся ногах она медленно направляется в сторону дома, и ей не нужно ничего говорить, чтобы он понял, что надо делать. Габриэль сжимает в руках светлый пиджак и направляется за ней следом. Зияющая пустота в груди ухает чернотой, сокращаясь и сжимаясь всякий раз, как он слышит ее вздох, шелест прядей волос и тихий шаг. Он даже не обращает внимание на обстановку дома, только слепо следует на ней, шаг за шагом. Габриэль моргнуть боится, вдохнуть лишний раз. Боится, что это очередной бред его сознания, что ее нет, что мадам Ляиф дала ему ложную информацию, и это не Маринетт... Это лишь мираж, иллюзия, несбыточная и рухнувшая надежда. Она ставит чайник на плиту. Он садится за стол, не выпуская ее из виду, по-прежнему не моргая и не позволяя себе полноценно дышать. Маринетт достает дрожащими руками две чашки, поджимает губы, чтобы лихорадило не так сильно, и достает два пакетика чая. Она старается работать руками, не позволяет мыслям взять над собой верх, а еще она беспокоится, что… Обернется, а Габриэля за столом нет. Маринетт заливает чайные пакетики кипятком, ждет пару мгновений, а после берет чашки и все же оборачивается. Он правда сидит за столом, не произносит ни слова, только смотрит на нее. Серое грозовое небо снова покоряется ей, снова, как и тогда. Смягчается, умоляюще просит и разгоняет непогоду. Дрожащие руки Маринетт ставят на стол две чашки, одну она придвигает ему, сама садится на стул рядом, не чувствуя собственного тела. Сжимается вся внутри, крошится и рассыпается, но внешне выглядит спокойно, даже немного черство и холодно. Годами у мастера училась. У мастера, что сидит по правую руку от нее. У мастера, что не сводит с нее взгляда ни на одну секунду. У человека, который по-прежнему не сказал ей ни единого слова. Потому что он всегда так делал. Молчал тише всех. Даже с ней. Чашка с горячим чаем обжигает пальцы Маринетт, но она не чувствует этого. Только ощущает его взгляд на своем профиле, пока сама смотрит в окно, наблюдая за дочерью. Маринетт чуть кивает, немного приподнимая брови и указывая туда, куда смотрит сама. Боковым зрением Маринетт замечает, как Габриэль медленно поворачивает голову, начиная смотреть в окно. По короткой зеленой траве бегает босыми ногами девчонка в светлом платье. Габриэль смотрит, как она танцует с шелковым бежевым платком, вылавливая им волны теплого ветра. Девчонка смеется. Светлые длинные волосы спутались немного, летают из стороны в сторону, и малышка убирает их рукой, поднимая над головой шарф. Она замечает родителя и щербато улыбается. — Мамочка, ты видишь?! Смотри, как я могу! — хохочет она. И у Габриэля внутри все сжимается. Глаза у девчонки серые-серые. Только ярче, жизнью наполнены в десятки раз больше. Маринетт старается улыбнуться и чуть кивает дочери, в груди пульсирует все сильнее. Она встает с места, оставляя так и нетронутый чай, который все же обжег ей подушечки пальцев, после чего подходит к окну, обессиленно опуская вниз отчего-то тяжелые руки. Каждая клеточка тела девушки кричит о том, как сильно она чувствует человека, который встает рядом с ней всего пару секунд спустя. Каждая клеточка ее тела просыпается от долгого сна, кричать начинает, выть, царапать ногтями. Просит, требует-умоляет-пожалуйста. Его. — Эмма, — хрипло произносит Маринетт, когда все же находит в себе силы, но продолжает смотреть перед собой. Габриэль поворачивает голову, чуть опуская ее вниз, чтобы снова смотреть на каждую черту ее лица, на каждую родинку, веснушку на крыльях носа. На каждую маленькую морщинку на молодом лице. А после медленно тянет руку к ней и касается своим мизинцем ребра ее ладони. Маринетт вздрагивает от прикосновения, громко сглатывает сухой комок в горле. И сама тянется к нему. Габриэль скрещивает с ней пальцы и с дрожью выдыхает, не в силах оторвать взгляда от их сплетенных рук. И в голове одна только мысль: она здесь. Маринетт какое-то время стоит неподвижно, сверля взглядом какую-то точку в саду, а после не сдерживается больше. Потому что больше не может. Она чуть опускает голову, закрывает лицо ладонью и с хрипом, громко всхлипывает. Острые плечи девушки начинают дрожать, ноги подкашиваются. Она снова всхлипывает, не ощущая больше почвы под ногами, и в следующее мгновение понимает, что он обвил ее хрупкое тело руками, подняв в воздухе и уткнувшись носом в волосы с крепко зажмуренными глазами. Маринетт обнимает его руками за шею и прижимает к себе. Соленые слезы режут щеки, в груди трещат по швам ледники, старательно намерзавшие четыре года в разных уголках ее души. Маринетт гулко рыдает в его жилетку, а затем он ставит ее на пол, обхватывает ее лицо ладонями и сцеловывает каждую слезинку, бережно касаясь кожи губами. Маринетт улыбается сквозь слезы, не открывая глаз, сжимает холодными пальцами запястья любимых рук, ощущая под кожей бешеный пульс, а он целует каждый сантиметр ее лица, целует тонкую белесую линию шрама на правой скуле, целует испещренный ниточками морщинок лоб и наконец находит любимые губы. И всех этих лет будто не было. Не было. Не было. А в саду играет светловолосая девочка с серыми-серыми глазами.