Лед и Пламень

I will survive, live and thrive Win this deadly game Love crime

Siouxsie Sioux — Love Crime

      Взмокшие простыни прилипают к извивающемуся во сне телу, стягивают руки до онемения. Кошмары, уже давно завладевшие разумом Гоголя, сейчас обретают еще более ужасающую картину, от которой никак не получается избавиться. Юноша чувствует впивающиеся в спину и плечи короткие ногти, слышит оглушающие девичьи стоны и хватается за длинные русые волосы. Бархотка становится похожа на удавку, когда под ней извивается тонкая шея, и красная полоса проявляется на бледной коже девушки. Гоголь вздрагивает, когда через секунду видит перед собой дьявольские глаза, переполненные то ли горячим воском, то ли слезами. Огонь свечи отражается в них сумасшедшей искрой, но быстро затухает, превращаясь в безжизненную льдинку. Пальцы писателя путаются во вьющихся волосах цвета вороного крыла, а слух режет ядовитый женский смех. В одно мгновение Гоголь оказывается прижатым к постели и ощущает себя загнанным в угол, абсолютно беззащитным. Искусанные губы девушки еле задевают ухо писателя, отчего тот вздрагивает, сжимая ткань под собой в кулаке.       Перед затуманенным взглядом мелькает что-то алое, вбирающее в себя весь свет из небольшой комнаты. Сильные руки схватывают волосы Гоголя на затылке, отчего он шипит, впиваясь зубами в собственные искусанные губы. Широко распахнутые глаза цвета тающего льда встречаются с глубоким омутом перед собой, заставляя писателя до боли в легких ахнуть, наблюдая за танцем огня в этих карих глазах. Гоголь окончательно теряется между сном и реальностью, когда врезавшаяся в память и всегда устрашающая ухмылка оказывается слишком близко, почти касаясь его искусанных губ. И все-таки касается. Сильные руки сжимают хрупкую талию, стягивают канатом, почти ломают ребра и прижимают ближе, отрывая хрупкое тело от еще сильнее взмокших простыней.

Гортанный стон раздается в комнате львиным рычанием. Черные волосы сбиваются в клочья на затуманенной голове. Мокрые, соленые от поцелуев губы распахиваются в безоружном стоне. Острые хрупкие плечи ломаются под гнетом власти и желания. Позвоночник почти выгибается в золотое сечение.

      По шершавым губам пробегают пальцы, царапая тонкую кожу перстнем. С восхищением и придыханием глаза цвета июльского неба оглядывают сильное тело, будто оно выковано из того метала, из которого сделана голова орла на трости ее владельца. Кажется, что из этих немигающих карих глаз вырываются языки пламени, обжигают тонкую кожу на плечах. Стоит юноше дернуться, и она порвется, словно ткань бежевого цвета, а пламя оставит вместо костей лишь рассыпчатый уголь. Молодое тело ломается, извивается, кипит изнутри, прижимаясь к мужчине. Умелые движения заставляют выгибаться и стонать так, что сводит челюсть. Пальцы сжимают тонкие скулы, тянут на себя и рвут губы в кровь, давят на пересохший язык. Писатель заходится в беззвучном стоне, когда его пальцы вдруг снова путаются во вьющихся смоляных волосах, а манящая ухмылка тонких губ сменяется девичьей улыбкой. Или это руки снова цепляются за надорванную бархотку, отчего девушка вздрагивает. Глаза писателя широко распахиваются, а руки оказываются прикованными к постели, когда все тело немеет, будто в сонном параличе. Гоголь пытается кричать, вырваться, но перед его глазами лишь сменяются образы, а переливы красного перстня стоят перед глазами, заставляя путаться в происходящем еще сильнее. Юноша чувствует, как по горячей щеке медленно, словно ненавистная им улитка, ползет слеза, полная беззащитности, потерянности и беспомощности. Он хочет проснуться, не чувствовать на себе этот взгляд, полный наигранной, ненастоящей похоти.       Писатель мечется во сне, будто выброшенная на берег рыбешка. Звуки тихих шагов и скрип половиц не прорываются сквозь сон, затихая в четырех стенах и растворяясь в воздухе. Постель прогибается под весом еще одного тела. Гуро бесшумно садится на край, наблюдая за растрепавшимися волосами писателя: в темноте кажется, будто они извиваются змеями. Перстень легко ударяется о набалдашник трости, и тихий лязг сливается с тяжелым дыханием Гоголя. Яков ловит тонкое запястье, обхватывая его и прижимая к мятой простыни. Веки юноши вздрагивают, и он на несколько секунд замирает, кажется, забывая дышать. Голова орла впивается в шершавую ладонь, не давая мужчине погрузиться в рой собственных мыслей, и чем больнее врезается металл в руку, тем сильнее желание не бросать писателя одного в неравном бою с его кошмарами.       В алом камне перстня отражается пламень, на этот раз порожденный не воспаленным разумом и по-настоящему устрашающий. Кажется, что глаз орла вспыхивает, наливаясь кровью. Гуро прислоняет холодную, слегка дрожащую ладонь юноши к своим губам, оставляя на молочной коже невесомый поцелуй. Яков закрывает глаза и надеется, что его подрагивающие, задевающие изящные пальцы ресницы не разбудят юношу. Волосы, больше похожие на перья ворона, растрепались по подушке, а острые плечи подрагивают под легким одеялом. Мужчине на мгновение кажется, что этот беззащитный юноша — поле боя умиротворения и сумасшествия, двух бесов, которые не могут поделить один разум, ужиться на одной территории. Гуро сдерживает желание прижать дрожащее тело к себе и не отпускать, пока тонкие руки не обовьют его шею и не отпустят до раннего утра. Вместо этого мужчина только сильнее сжимает металлического орла, отчего на руке остаются борозды. Яков отпускает дрожащую ладонь, прислоняясь к ней губами в последний раз, и бесшумно поднимается с кровати, опираясь на трость. Неизменная ухмылка сходит с его лица, оставаясь где-то на задворках памяти и во снах Гоголя.       Гуро наклоняется, слегка задевая ухо юноши губами. Хриплый голос раздается в комнате чуть слышным треском, будто горящий фитиль свечи затушили пальцами. — Проснись, а то сгоришь.       В комнате пусто, когда Гоголь резко поднимается, опираясь на дрожащие руки позади себя. Только знакомый силуэт исчезает в бушующем пламени за мутным окном.