Не дано

Белый снег падал вперемешку с пеплом на чёрную землю. Он медленно оседал, укрывая кроны подожжённых деревьев, от которых исходил тлеющий запах и не менее характерный звук. Дома, чьи крыши были наполовину разрушены, будто в замедленной сьемке тлели, не смотря на падающие снежинки, что буквально укрыли собою каждое строение. Разрушенный на половину мост, частями обрывался, но всё ещё мог выдержать людей, которые в полном страхе передвигались с одной стороны на другую, дабы найти хотя бы одно знакомое лицо. Море, которое билось об обломки моста, давно уже никого не волновало, как и огромные стекла, от разрушенного магического купала, плавающие в волнах. Стоявшая у того самого моста Мэл горестно вздохнула, глядя на тысячи людей, которые всё ещё не могли поверить, что всё закончилось. Кровь, ярко алая, будто в насмешку смешивалась с черным и белым, показывала, что детские сказки давно растворились на страницах книжек для детей, оставив на плечи каждого из всех собравшихся, горькое и холодное слово «Война». Война, которая принесла много жертв и потерь. Война, которая четко показала место каждого в их волшебном мире и то, что любой поступок имел на самом деле страшный вес. Невольно оборачиваясь назад, Мэл с содроганием смотрит на бывший и красочный Аурадон, который теперь таким уже вряд ли будет когда-то снова. В этой битве, которую несомненно выиграли люди с Острова Потерянных, готовившиеся много лет и несшие в себе огромную волну ненависти и мести, Аурадон не смог выиграть. Но даже несмотря на то, что она выиграла, выиграл весь дом Берты, Мэл чувствовала себя проигравшей. Эти несколько дней, которые заставили невольно повзрослеть каждого, набатом бились где-то в висках, наравне с пульсирующим давлением. Каждый шаг, который Мэл совершала, отходя от моста вглубь своего разрушенного дома, давался с огромной тяжестью и чувством вины, которую никакими оправданиями не заглушить. Земля, облитая кровью с ещё недавно выпавшими крупинками первого снега, была застелена телами. В том, что их было много, сомневаться совершенно не стояло. Запах стойкого железа выворачивал все внутренности, заставляя обессиленно морщиться и едва ли не глотать непрошеные слёзы. Война за свободу, как и любая другая война — была жестокой. Цена, которую наверняка невозможно было измерить, оказалась запредельно высокой, совсем не стоящей того, чего они совершили. И та боль, плескавшаяся где-то на дне каждого, заставляла дышать в один выдох, пропитанный криком. Делая ещё один шаг, Мэл невольно переносится в ещё светлое прошлое, такое, какого наверняка уже не будет ни у кого. Тогда, когда она сделала тот самый неосторожный шаг, доверившись, матери и её приспешникам. Малефисента, что клялась самым дорогим, что есть у неё, яро доказывала, что войны не будет. — В любом случае, сказочные войны всегда глупы и нелепы, детка, — стрельнула она глазами, растворившись в темноте. Палочка, которую украла Мэл, лично передав в руки матери, разве не она должна была дать свободу? Почему она стала палачом? Было больно. Без всякого оправдания себе, девушка делала эти тяжелые шаги, вслушиваясь в редкий хруст снега под ногами. Она большая девочка, она сама согласилась, эта война — её рук дело. Никто не заслуживал этих смертей. Никто. Дочь Малефисенты шла вперёд. Сапоги то и дело увязали в грязи, оставляя на снегу кроваво-грязный след. Она остановилась, чувствуя, как сердце сжалось внутри, как побежала кровь по венам. Глаза стала закрывать пелена слез, из-за которой размытый силуэт Гарри Крюка, буквально смывался с пространством. Мэл закрыла рот ладонью, подавляя в себе желание затопать ногами от несправедливости. Гарри рвано дышал в объятьях Иви, что крепко прижималась к нему из-за спины, выражая свою поддержку, хотя её крупные слезы так же падали на его плечо. «Мужчины не плачут» — когда то давно говорил он им, где-то в далеком детстве, несущем в себе воспоминания об общей школе и компании, в которой она и Гарри чувствовали себя свободно, что распалась как только им стукнуло двенадцать. Но мужчины плачут. Они рыдают навзрыд, роняют слёзы тихо и надрывно. И Гарри, приверженец строгой дисциплины — рыдал во весь голос, кричал, выражая своё отчаянье, пытался хоть как-то совладать с болью. Его руки, что давно окрасились в ярко красный, почерневший со временем, крепко сжимали в своих объятьях самого дорогого ему человека. Ума, чьё горло кто-то легким движением перерезал, не дышала, не обнимала Гарри в ответ и осознание того, что уже никогда и не обнимет, душило не только Гарри, но и Мэл. Их вражда с Умой, возникшая где-то там, всё в том же прошлом, была ничтожной. Когда теряешь человека, совсем не задумываешься об этих бреднях. Они не были подругами или хорошими знакомыми. Они действительно были соперницами. Возможно в том, что Ума скрывала в себе амбиции настоящего лидера, который хотел, чтобы Остров дышал, чтобы люди на нём действительно жили, скрывался тот самый нарост ненависти Мэл. Берта, прекрасно понимала, что эта девушка была намного чище внутренне и добрее каждого доброго персонажа. Ума как раз-таки была из тех людей, которые заслуживали жить. Она была великолепным капитаном, настоящей пираткой. Была одной из самых ярых мятежников. Ума любила море, любила Гарри, которому она была семьёй. Гарри, который держал её крепко за руку, прося, что бы она открыла глаза. Гарри, который открылся только ей, доверив не только своё сердце, но и всего себя, получая такую же отдачу взамен. Стала семьёй того, кто был одинок в этом мире. И если кто-то действительно заслуживал жить, Ума несомненно была бы первой в этом списке. Убедившись, что с Иви всё в порядке, Мэл снова пошла вперёд, пытаясь не отвлекаться на крики и слёзы людей, она убегала. Подальше от тела. Подальше от этого места. — Мэл, — раненный, побитый, но живой, Джей со всего разбегу влетел в неё, обнимая так крепко, что затрещали кости. С потухшими глазами и болью во взгляде, он шептал о том, что так испугался за неё, что боялся потерять каждого из их четверки. Мэл боится его отпускать, она держится за него так сильно, что пальцы немеют, постепенно белея. Перед глазами всё ещё стоит тот момент, когда Одри занесла над другом выроненный им же меч. Если бы только Лонни тогда не подоспела… Ей так не хотелось отпускать никуда сына Джафара, что вцепившись крепко в его плечо, забыв о ранении парня, она вызвала у него рваный вдох. И когда, подлетевшая Злая Королева забирает у неё Джея, Мэл, кажется, что мир начал снова рушиться. И именно она — причина его руин. Она, как и любой другой, не хотела бы увидеть мёртвые тела своих друзей. Тряхнув головой и смахивая снежинки, девушка продолжила путь. Пепел то и дело оседал на плечах, из-за чего Мэл приходилось стряхивать его с плеч, отрываясь от дороги. Неожиданно запнувшись, Мэл восстановила равновесие и развернулась, чуть не задыхаясь, кровь заледенела в жилах. Нога медленно опустилась обратно на землю, подавляя под себя её тонкий вскрик. Тем обо, что она споткнулась, оказалось половиной головы Дага. Мертвые глаза, смотрели прямо на неё, пока остатки тела валялись в нескольких метрах, когда-то взорванные самой Малефисентой. С трудом переборов отвращение, плескавшееся с колоссальным ужасом, девушка сорвалась с места, пытаясь как можно скорее выкинуть из головы эти картины. Её знобило, трясло так сильно, что руки просто не могли попасть в карманы, из-за чего девушке пришлось дуть на озябшие руки. Едва сдерживая слёзы, Мэл всё же порой пробиралась на всхлипы, которые не были слышны из-за всеобщих криков и слез. К ней подбежала девушка, что бы осмотреть её, выявив наличие ран. В сознании Мэл, эти растрепанные косы и очки, мелькали не раз, но глядя в лицо незнакомки сомнения одолевали Бертой. Это милое, но строгое лицо, действительно казалось знакомым, но словно Мэл была беспамятной, узнать девушка она не могла. — Диззи, — обернувшись на вскрик Иви, незнакомка радостно назвала её имя, не обращая внимания на раскрывшую широко глаза, Мэл. Вырвавшись из её рук и помчавшись дальше, Берта остановилась, жадно хватая ртом горелый воздух. Стряхнула снова пепел и снег и обернулась. Сердце её было неспокойно. Нашедшая Иви и Джея она была полностью уверена, что с этими двумя всё в порядке. Но о Карлосе, что вёл свой отряд где-то неподалеку, она ничего не знала, поэтому в волнении зажимая руки, шагала сквозь толпы, чтобы наконец лицезреть знакомую макушку и уже никогда не допускать себе мыслей о чем-то непотребном, отрицательном. В глубине души тлела слабая надежа, что он помогает Круэлле с раненными людьми на Стрит-Холл или Джеймсу Крюку на побережье. Это означало бы только то, что друг нарушил бы их обещание, что они дали незадолго до финальной битвы: не отходить далеко друг от друга. Карлос несомненно имел не менее доброе сердце, чем та же Ума, поэтому версии о том, что он всё же кинулся помогать каждому раненному — была вполне себе возможна и даже логически обоснована. Но прежде всего, Карлос — это человек слова, которое он никогда бы не нарушил, ни ей, не тем более Джею и Иви. То, что он должен был быть здесь, просто обязан — аксиома. Глаза её бешено заметались по поляне в поисках блондина, сердце испуганно затрепетало в груди, стало биться чаще. Руки вспотели. Взор Мэл остановился. Ноги обессиленно подкосились. А из горла вырвался громкий, душераздирающий и наполненный болью крик. Вдалеке, на чисто девственном снегу, не заляпанном следами, грязью, кровью или пеплом, виднелась блондинистая макушка с чёрными корнями у волос. И сомнений в том, что это был Карлос Де Виль — не было.

***

Иви разбила свою корону. Она разбила её так же резко и одним движением, как несколько часов назад разбила волшебную палочку Феи-крёстной, крича сквозь слёзы, что это всё из-за этого чертового волшебства. Мама говорила, что эта обычная, сказочная война и в подметки не годится той, о которой писали в истории той же Фа Мулан. Мол, эта война ущербнее, слабее. Иви верила каждому её слову, до самого конца, пока собственными руками не спасла Джейн от смертоносного луча Урсулы. Эта война, действительно не похожа на ту, о которой писали в книге про Фа Мулан. Это война была жестче, она была настоящей. Не той, что писали в книгах, а здесь на залитой кровью земле, которую топтали ноги реально сильных персонажей, объединившихся в один альянс, каждый в свой. То, что они совершили ошибку, украв эту волшебную палочку и отдав её Круэлле Де Виль, Малефисенте, Джафару и её матери, собственно — стало понятно на второй день войны. Иви была обиженна. Сломлена и раздавлена. Всё что она ценила раннее — стерлось в пыль, как и её кожа на коленях, на которые она так много раз падала, теряя всё своё напускное величие, превращаясь в обычного шестнадцатилетнего ребёнка, что рыдал на коленях, прося неизвестно кого всё это остановить. Молиться только о том, чтобы дорогие её сердцу люди были живы и просить прощения у каждого, кто потерял своих близких, любую гребаную минуту — стало устойчивой привычкой, выработанной взмахом меча и громким вскриком. Она не убивала, но ей пришлось обороняться, стараясь не ранить кого-либо, но это было так же невозможно, как и дышать без кислорода. Она разбила свою корону, похоронив там же всё своё величие, когда обнимала рыдающего Гарри, прекрасно осознавая, что парня это ничем не успокоит. Её сердце, так болевшее за друга, разрывалось только об одной мысли о том, что кто-то из друзей мог погибнуть. Тот квадрат, что они установили до начала битвы, она старалась не нарушать, всё время натыкаясь в борьбе на взмах волос Джея или светлую макушку Карлоса, что были к ней ближе всего. И когда она обнимала, выжившую Диззи, Иви только и думала о том, что это была не их война. Не их, это была война взрослых, которые таили в себе ядовитую месть друг к другу, взрослых, что позволили им, детям подняться сюда вместе с ними. Они просто подростки, которые не чувствовали этой боли друг в друге, люди которые не наносили смертельных ударов, стараясь помочь друг другу, прекрасно осознавая, что они всего лишь пешки в этой злобной, совсем не сказочной войне. И смотря на других детей, которые волей неволей, но атаковали других в более серьёзном подтексте, она совсем не понимала, что ими движет. Или просто не хотела понимать. Она успокаивала внучку Дризелы, когда звенящую тишину, прерываемую тихими всхлипами девочки, ее, да и всех на этой поляне, разрезал обречённый и болезненный крик. Все вздрогнули. В то время как сердце Иви заныло и чуть не остановилось. Она отпустила свою маленькую подругу, стараясь убедить себя, что всё это неправда, что тот вскрик, что она услышала, был вовсе не Мэл. Потому что он, несомненно, принадлежал дочери Малифисенты. Она резко подорвалась и, бросивши оторопевших на поляне людей, кинулась на голос, чуть не столкнувшись с бежавшим к Мэл, Джеем. Не добежав, она установилась, падая на всё те же колени, смешивая грязь с кровью и даже не боясь занести какую-нибудь заразу. Рука её упала на первый снег, пока вторая закрывала рот, чтобы не выпустить крик, но тот подобно вырвавшейся из клетки птице, всё же разнеся по округе, словно эхом повторяя подругу. Стон, отчаянной боли раздался сзади, пока Джей поднимая Иви на ноги, вертел головой туда сюда, бубня под нос, что всё это бред и им просто показалось. На кристально белом снегу отчётливо выделялись две фигуры. Содрогаясь всем телом, Мэл плакала навзрыд, часто приподнимая голову к небу, словно прося небеса дать им понять, что это ложь и лежащий на холодном снегу Карлос, голова которого покоилась на коленях девушки, вовсе не был ранен в этой черствой войне. Ведомая Джеем, Иви присела рядом с Мэл, стараясь дышать, но это было непозволительно трудно, рядом с ними, такими сломленными и холодными. Джей, только сейчас зарыдавший во весь голос, бил кулаком в землю, стараясь выплеснуть ту боль, что подобно бурным водам, плескалась внутри с бешеной силой. — Братишка, — его шепот, сопровождаемый каждым ударом, до разбитых в кровь костяшек, нёс в себе намного больше, чем единичное слово, намного больше чем то, что у них, когда-то было, но теперь отняли-семья. — Карлос, — вторила ему и сама дочь Злобной Королевы, аккуратно поглаживая плечо Мэл, попутно сжимая еле теплую руку своего раненого друга. В том, что сейчас её сердце сжималось и едва ли билось, сомнений не было. Снег, что продолжал падать с неба, как назло омрачал далекий детский восторг, теперь ассоциируясь только с плохим. — Загаданное на первый снег желание всегда сбудется. Ладно уж Мэл, но ты-то Иви разве не знала? В голове невольно всплывает один из таких вот, дружеских вечеров, что они любили, каждый по своему, проводить вместе, в их старом доме, что раскрасила Мэл граффити. Там, где они зажигали одинокую свечку и сдвигали кровати Мэл и Иви в одну, поближе к окну, глядя на мерцающий купол, сквозь которого можно было различить звёзды. Там, где лежали огромной кучей, согревая друг друга в объятьях, попутно обсуждая новые темы и слушая дурацкие шутки Джея. И он и Иви, конечно же, делали вид, что совсем не замечали долгих взглядов их подруги на Карлоса, который пусть и априори был далек от идеала Мэл, но всё же нравился ей безумно. Иви возвращалась туда, где одним вечером, выпавший первый снег подарил счастье не только Карлосу, который, загадав желание, рассказал им о старом поверье, но и Иви с Джеем, что загадав свои желания в тот вечер, получили желаемое, пусть и разбитое сейчас их же руками. О Мэл, которую Карлос из нежности к её неверию поцеловал в макушку — речи и идти не могло. И сейчас Иви шептала своё желание, шептала так тихо, чтобы точно никто не услышал. Она уверена, что и дочь Малефисенты и сам сын Джафара сейчас молчаливо обращались к старой традиции, прося только об одном: чтобы их друг жил. Мэл аккуратно приобняв тело парня, и положив его голову к себе на колени, шептала всякую ересь, про то, что всё будет хорошо, шептала про их «долго и счастливо», поглаживая любимые светлые волосы тонкими пальчиками. Слёзы солёными дорожками скатывались по лицу, щекам капая на посиневшие губы Де Виля, исчезая порой где-то внутри, но чаще скатываясь дальше по подбородку. Грудь разрывалась на части, пока пульсирующая в голове боль, заглушала крики умирающего сердца. Человек, что был дорог ей, стремительно угасал, как яркое пламя под проливным дождём. Тот, кого она любила всю свою блеклую жизнь — мучительно умирал на её руках. Тот, о ком она грезила — покидал её. Она была готова сделать всё, чтобы вернуться назад. Была готова отдать свою жизнь за него, не воровать эту палочку, от которой бед было совершено больше, чем чудес. Те минуты, которые она отдала Бену, что принимал её каждое фальшивое слово, она бы с радостью подарила Карлосу, что однажды вечером, спросил у неё стоит ли вся эта игра тех свеч, что они жгут. Его объятья, которыми он окутал её там, под крышей Аурадонской Академии, пока их не прервал Даг, толкнули её на то, чтобы бросить всё и признаться. Поэтому подоспевший сын Просточка, возможно мог спасти их мир, но прейдя тогда на крыльцо — не спас. — Братишка, всё ок, — послышался тихий хрип, заставив Джея перестать рыдать и подойти ближе, совсем впритык, пока Иви вытирая слёзы говорила, чтобы он берёг силы, одновременно вызывая к их компании врача. Ладонь блондина, крепче сжала её, беспомощный взгляд парня, наполненный болью и сожаленьем, так и вовсе заставил Мэл расплакаться пуще прежнего. Она не хотела его отпускать. Они не хотели его отпускать. Он не должен уходить. Оставлять их, её одну — Нельзя! Он не имеет права, зачем он сначала привязал каждого из них к себе, а теперь покидает, оставив на этой хрупкой земле только воспоминания? Она же не сможет без него, она не умеет… Снег пошёл сильнее. И снежинки вместе с пеплом запутались в его волосах, насмешливо сливаясь с цветом их же хозяина. Девушка провела рукой по прядям и увидела кровь на своей руке. Его кровь. Сзади всё ещё всхлипывала Иви, прося Карлоса не закрывать глаза, мимолётно упоминая, что вот-вот придёт какой-нибудь медик и спасёт их. Мэл погибала. Медленно, погибая вместе с её карманным солнцем, она умирала, глотая солёные слёзы. Девушка провела рукой по щеке друга, когда раздался, тихий, но слышный для каждого сидящего здесь, ломкий голос Карлоса: — Не плачь, слышишь? — он смотрел прямо ей в глаза, точно так же как в те самые вечера у окна или в тех сумерках на крыльце, смотрел жадно, так, словно впитывал в память её образ, что отпускать совсем не хотел, — Мне больнее от того, что ты ревёшь… — Молчи, Карлос, тебе нельзя говорить, — она мотала головою, пряча счастливую улыбку, ведь он сейчас дышал и жил, они могут его спасти, — Сейчас кто-нибудь придёт, они спасут тебя, слышишь?! Спасут, только береги свои силы, пожалуйста… Иви всё ещё выглядывала на поле кого-нибудь, кто мог помочь, но они как назло были одни. Словно в самый нужный момент, кто-то стёр всё человечество с лица земли. Джей, держал друга за руку, отчаянно пытаясь согреть её, чтобы не ощущать этого наступающего холода, который был вызван отнюдь не белыми снежинками, что щекотали нос так же сильно, как и падающий пепел. Ладонь в его руке пошевелилась и Джей разжал свою, чтобы Карлос смог прикоснутся к Мэл, невольно пачкая её щеку кроваво-красным. — Я люблю тебя, ты знаешь? — речь давалась ему с трудом, но он делал усилия, совсем не внимая её просьбам остановится и замолчать, — Люблю с самого детства тебя и все, что есть в тебе. Он не врал. Тогда, в далеком и относительном детстве он действительно влюбился в маленькую девчонку, которая одиноко смотрела на собравшуюся толпу в честь дня рождения Иви, с балкона. В её глазах была неподдельная детская обида и грусть, которые совершенно резко и быстро охладили всё его веселье. С годами, он, конечно же, понимал, к чему все эти душевные перевороты, которые он так не любил, потому что они заставляли смотреть на многие вещи иначе, совсем под другим углом. Он любил её улыбку, так много раз Де Виль говорил ей это наедине, прося её улыбаться чаще и она улыбалась. Его мир становился в тысячи раз краше, когда он смотрел на изогнутые уголки её губ. Он любил её голос, потому что когда она напевала песни, Карлос растворялся, словно не существуя для остального мира, иногда представляя себя героем кого-нибудь Аурадонского мюзикла и незаметно подпевал подруге, воображая, что они где-то там, на освещенной прожекторами сцене. Он не раз говорил Берте, что любит её смех, шутки и сарказм. То, как она становилась собой и то, как она могла стать кем-то другим. Иногда вглядываясь в её фигуру, он понимал, что безумно любил её хрупкое тело и готов был сутками напролёт обнимать эту девчонку так, чтобы щеки её горели адским пламенем. — Ты знаешь, что ты как луна, Мэл, — сказал он однажды, глядя на яркое светило, что озаряло крыльцо колледжа, — Такая холодная и неприступная, ты очень похожа на неё. Я бы даже сказал, что ты манящая, как и она. Обе веете загадочностью, горите в темноте так, что слепит глаза. Не потеряй этого, подружка… Сейчас Карлос разрывался от боли. Как и любой человек, он совершенно не хотел умирать. Сражаясь несколько часов назад плечом к плечу со своими друзьями, он и думать не мог, что придётся их оставить. Однако, в какой-то момент, оттолкнув Диззи, он не сразу понял, что его ранило. Поэтому, когда тело окутала странная слабость, он думал, что просто переутомился, пока не опустил руку куда-то на живот. Там где футболка и куртка пропитались кровью, где полоснуло заклинание одной из фей Авроры. Он готов был ненавидеть себя. То, что он совершил, было совершено не обоснованно логически и говорило не в пользу него. То, что он лично приложил руку к началу этой войны, граничило с огромной жестокостью и чувством вины. И теперь смотря в зелёные глаза Мэл, Де Виль ненавидел себя. За своё не сдержанное обещание, за то, что сейчас он оставляет её, Иви и Джея здесь, сломленных и разбитых, в совершенно новом и, несомненно, коварном мире, которым будет править Малефисента. Он ненавидел себя за её боль, за то что был нерешительным всю свою жизнь. Думая о том, что он мог спасти своих друзей, просто отказавшись тогда принимать участие в этом плане, Карлос хотел вернуться туда, к холодному Аурадонскому вечеру и поцеловать её. Сказать, что никакой Бен не мог этого делать, потому что Мэл Берта нравится ему, а он сделает все, чтобы завоевать её холодное сердце. Солёная слеза вновь упала на его губы, но теперь уже глотая слёзы и сотрясаясь телом, заговорила Мэл: — Карлос, — она накрыла его ладонь своей, целуя аккуратно пальцы, совсем не замечая что они были измазаны в крови, — я должна была сказать раньше, что ты нравишься мне, но мне было так страшно, я думала что всё это не взаимно… Карлос… Мэл сильнее прижала его к себе, совсем не обращая внимания на то, что Иви всё ещё порывалась уйти за кем-нибудь, кто мог им помочь и при этом не оставлять их одних, на подтаявшем от их тел снегу. Дочь Малефисенты любила. Трепетно, по-детски невинно и наивно, она медленно впускала этого мальчишку в своё сердце. Отчёт этому она никогда не придавала, но однажды запертая вместе с ним в гардеробной Круэллы Де Виль, как-то спонтанно осознала, что он нравится ей. Его глаза, похожие на кофе, бодрящие и крепкие, в них всегда царили смешинки и огромный огонь, заряжающий каждого из их компании на новое дело. Карлос, тот самый человек, что был соткан из тепла и уюта, которыми он окутывал её, Иви и Джея каждую секунду проведенную с ним. Рядом с ним она чувствовала себя дома, там, где его смех придавал сил и давал дышать, заставляя влюбляться всё больше и больше. — Однажды, — она запнулась, будто вспоминая их давний разговор, хотя на деле помнила его буквально наизусть, — однажды ты сказал, что я напоминаю тебе луну. Но ты, Карлос… Ты солнце, ты обжигаешь собой, такой яркий, ты даришь нам всем надежду и веру, освещая всё вокруг себя. Прошу не уходи, не оставляй… — Как долго? — прошептал он, медленно закрывая глаза. Шепот его, подобно оглушающему взрыву раздался по поляне, на которой давно уже царила мертвая тишина, прерываемая репликами главных героев, чей спектакль подходил уже к определенному концу. Окрылённый с непонятно возьми, откуда появившейся лёгкостью, Карлос сквозь каскад её волос смотрел в небо. Снежные хлопья, сопровождаемые тёмным пеплом падали на лицо, щекоча мраморную кожу, вызывая желание поднести пальцы к лицу и потереть то место, куда ранее коснулись. Когда-то давно, когда он был совсем маленьким «Щеночком», как называла его мама, Круэлла так же смотрела в небо, подзывая сыновей поближе к себе. Она смотрела вдаль, курила свою длинную сигару и рассказывала им с Диего о своей упущенной молодости, которую она променяла на любовь к их отцу, чьё имя она всегда заменяла лаконичным «Паршивец». Первый снег, встретивший их одиноким утром, напомнил Круэлле о том, что она всегда хранила в сердце и под сердцем — её желание, загаданное в первый снег. Карлос, который сохранил в памяти волшебное поверье матери, донёс его до друзей, сидя на подоконнике раскрытого окна и глядя куда-то в оконное стекло, через которое как думали все остальные, он смотрел в небо. Но на самом деле он смотрел на отражающуюся в нём Берту, что сканировала его спину глазами, а после перевела взгляд на падающий снег, очевидно загадывая своё желание. «Хочу быть с ней так долго, насколько смогу» Его взор устремился к одной единственно, видной на небе звезде. К той, которой он молился каждую ночь, что бы с любовью всей его жизни, было всё хорошо. Веки потяжелели, стало легко. И последние, что он увидел, оказались заплаканные, но такие красивые и родные зелёные глаза. — Всегда, Карлос, всегда, — она сильнее сжала его ладонь, не зная о том, что счастье, которое подобно весеннему цветку, разрасталось в его груди, оставляя в нём только самое светлое и хорошее, такое, каким он был сам. Только доброе. Её солёные от слёз губы накрыли его, прижимаясь так нежно и трепетно, насколько могли. Она едва уловила его выдох, который определенно был последним. Не разгибаясь, Мэл сильнее прижалась к его телу, снова возвращаясь к слезам. Бог видел — она не хотела так плакать, но девушка была бессильна и единственное на что она могла надеяться так это то, что боль обязательно вытечет наружу из её глаз. Где-то на фоне кричала Иви, она сидела совсем близко под боком, срывая свой голос и обнимая их с Карлосом со спины. Она орала на всю улицу о том, что ненавидит этот жестокий и совсем не сказочный мир, который отнял у неё всё, что она любила. Иви проклинала свою мать, мать Мэл и всех остальных, рыдая так сильно, что голос её становился всё более тише и к концу он и вовсе сорвался, оставив их в громкой тишине, сопровождаемую всхлипами Джея, что закрывши рот руками сидел неподалеку от них. Те люди, что, наконец, подоспели к ним, смотрели со стороны, сочувствуя и усмехаясь. Королева Лея, которую придерживала Лонни, громко кричала: «Так тебе и надо», пока Одри с нарастающей злобой просила её замолчать. «Хочу оказаться в Аурадоне, стать тем, кто изменит этот мир» Желание Иви, что она загадала на тот самый первый снег, покрылось пеплом, неся в себе горькую червинку, такую, какая могла быть только у дочери Злой Королевы, отравившей когда-то принцессу ядовитым яблоком. Она действительно изменила мир. Так как и желала. «Хочу, наконец, почувствовать то, что перевернёт мою жизнь» Джей, что сейчас внутри чувствовал только боль и отчаянье понимал отчётливо и ясно, что жизнь теперь действительно перевернётся на все триста шестьдесят градусов, так как он и желал. Но хотел ли он именно такой цены? Или нужно было формулировать желание правильно? «Я хочу, чтобы Карлос знал… знал, что я люблю его» Она смотрела тогда на снег. Фоном подмечая как сутулится его спина, она подавляла желание обнять его. Её желание действительно сбылось, он услышал, закрыв свои глаза, сказал что любит сам. Их первый и последний поцелуй, скрывал всю их историю и давал понять, что такого больше будет никогда. Возможно желания, что они загадывали, нужно было перекладывать на себя, а не на какое-то мистическое поверье? Солнце так любило луну, что сгорало каждую ночь, лишь бы та светила. Их любовь была невозможна: не здесь, ни в других мирах или вселенных. Их счастье было бы диким и неправильным. Ненастоящим. И он, и она понимали это. В её бессвязном шепоте можно было услышать: «Нет, пожалуйста, скажи, что это неправда. Скажи, что пошутил, прошу». Она дышала, вдыхая холодный воздух, проклиная это мерзлое дуновение ветра и заставляя клубиться пар из-за рта. Ей определённо хотелось ударить его в грудь, посмотреть, как он скорчится от боли и скажет: «Мэл, ты что дура?! Я вообще-то умираю». А она обязательно назовёт его дураком и будет долго, долго целовать, согревая замершие щеки и нос. Было бессмысленно противиться судьбе, когда ничего уже не изменить. Мэл, крепко прижимая тело парня к себе и не кому даже не давая прикоснуться к нему, подставила лицо горькому пеплу и первому снегу. И из-за всех сил, срывая голос и не обращая на рвущийся водопадом поток слёз и окоченевшие пальцы, сжимающие до боли его плечо, закричала. Громко, болезненно, со стоном и протяжно. Так, что даже Круэлла Де Виль, которая кричала на весь Остров Потерянных раннее, замолчала. Её мать упала со слезами на колени, ощущая всю боль её дитя. В глазах женщины, которую однажды предали и бросили, потухали огоньки мести, зажжённые её же ненавистью, но тушимые криком разбитого сердца, такого же, как когда вшили в тело ей. Никто не смел, произнести и звука. Они молчали, тихо роняя слёзы, которые градом катились по щекам, застывая на полпути от холода. Потому что каждый из них понимал и принимал болезненный крик как нечто своё, внутренне. Потому что сломленная и убитая горем девушка замолчала. Потому, что понимала, их любовь не случилась бы. Потому, что просто не дано.

«Силам Зла, победить не дано! Пока, Четыре сердца бьются как одно».

Сегодня два из них остановилось. Одно навеки. А другое пока не встретиться с первым.