Вампирский гей-парад!

POV Хайд

Чертов ангел! Как же он меня достал! Лицемерный, самовлюбленный, еще и совсем никого не уважает! Я ведь запросто могу его убить, стоит мне только пожелать! Поначалу он просто приглянулся мне, но, какой же огромной ошибкой стало то, что он мой Ив! Сначала это было забавой, но сейчас я просто не могу это терпеть. Кроме этого, я из-за него еще и стал мазохистом. Это слишком для моего терпения! Чертов ангел! Почему я просто не могу его убить?! Не успел я опомниться, как он уже заполнил все мои мысли. Почему я так пекусь о нем? Он мне совершенно неинтересен. Просто очередная игрушка, которую я с легкостью смогу убить. Почему же я все еще не сделал этого? Чертов ангел! Его тело слишком изящное, я не могу дать кому-то другому прикасаться к нему. Почему он ведет себя так дружелюбно с тем мальчишкой, Широтой Махиру?! Ангел, его тело, его прекрасные тонкие ноги, изящные пальцы, от которых у меня мурашки пробегают по коже всего тела, черные волосы с одной белой прядью и эти голубые глаза, в которых я могу видеть только бесконечную ненависть и презрение ко мне: все это принадлежит мне! Я хочу его слишком сильно, я не могу остановить себя и свои мысли. Хочу прикоснуться. Интересно, какое у него будет лицо… Я хочу его безумно. Полностью.

Конец POV Хайд

— Ангел-чан! Давай сыграем в игру? — сладостно протянул Хайд, заходя в комнату к юному пианисту. Лихт стоял спиной к нему около кровати, он был в белом халате, видимо, только искупался. Сегодня Тодороки был на очередном собрании сервампов и их Ев. Весь вечер он любезничал с Широтой Махиру и остальными, но, конечно же, к Хайду он относился как обычно. Хотя, на фоне других, это выглядело так, будто именно сегодня ему захотелось еще сильнее унизить «свою бесполезную крысу». Конечно, этот фактор Хайда нисколько не заботил, если бы не одно «но». Его жутко бесило то, как он относится к мальчишке — Широте Махиру. Лихт-чан принадлежит только лишь ему, и сегодня вечером он это докажет. — Еще чего! Я не ребенок, да и играть во что-то с тобой, жалкой крысой, я точно не буду! — раздраженно, впрочем, как и обычно, отреагировал пианист. После этих он слов развернулся, чтобы выгнать надоедливого вампира из комнаты. Он поднял ногу, чтобы ударить Жадность, но вместо этого его схватили за ногу и перевернули. Тело Тодороки с грохотом упало на пол. Он только хотел было закричать на наглого вампира, но вместо этого за долю секунды перед его лицом появилось лицо Хайда. Лоулесс поспешно заткнул своего Ива поцелуем, уж слишком много шума от него. Его язык тут же проник в ротовую полость Лихта и принялся исследовать все. Язык, задев зубы, прошелся по небу и тут же переплелся с языком Лихта. Тодороки в ответ стиснул зубы и успел прикусить язык Хайда до кровотечения. Руки Хайда уже подняли тело Лихта и понесли его на кровать, несмотря на то, что тот начал вырываться всеми силами. Жадность небрежно кинул тело Ива на кровать, словно какую-то вещь. Тот в ответ зашипел, так как больно ударился головой о деревянную основу кровати. Вампир сел на таз Лихта, чтобы удержать его от побега. Конечно, Тодороки уже пытался призвать управление, но его попытки были безуспешны. Тогда он попытался что-то сказать или прокричать, но его рот тут же закрыл рукой Хайд. В это время второй рукой он достал из пакета, приготовленного заранее, наручники и надел один наручник на руки пианиста, а второй на деревянную ручку кровати. После этого, он достал кляп и, засунув в рот пианиста, завязал его сзади его головы. Зубы пианиста сразу попытались порвать кусок ткани, но тщетно. После этого, Хайд использовал веревку на ногах Ива. Когда дело было завершено, он взглянул на результаты своих действий. Белоснежный хлопковый халат, в котором был пианист, открывал вид на вздымающуюся грудь, волосы взъерошены, а глаза горели ненавистью. Эта прекрасная, самая лучшая ненависть, она так заводит Лоулесса. «Не беспокойся, Лихт-чан! Я попытаюсь ответить на твою ненависть так же страстно!» — прозвучало из уст Хайда. Вампир нагнулся к шее Лихта и прокусил нежную кожу. Из ранки тут же хлыстнула кровь, которая была тут же слизана. Он сделал несколько таких укусов-поцелуев на шее и начал спускаться ниже. Для тела Лихта это были совсем новые, незнакомые ощущения. Каждый укус отшибало тупой болью, которая сразу же смягчалась и сменялась наслаждением, проявляющемся в мурашках. Его дыхание сбилось, было неровным и рваным. Когда его губы раскрывались шире, изо рта вырывались лишь хриплые вздохи. Возбуждение появилось очень скоро, собираясь и концентрируясь в области паха. По всей комнате раздавался металлический звон наручников, возникающий из-за ударов цепи и металлических браслетов. Хайду это очень нравилось, но он хотел услышать стоны Ива. Когда он дошел до груди, то проделал те же действия и с сосками Лихта. Пока его рот был занят одним соском, то рука поигрывала со вторым, то оттягивая на себя, то лаская сосок. Тогда вырвалось что-то, похоже на мычание-стон. Лихт рефлекторно тянулся к ласкам, из-за чего его спина изгибалась. Уже лучше, но все еще не то. Через минуту Хайду надоели эти операции, поэтому он принялся к самому сладкому. Резким движением руки, развязал пояс на халате пианиста, и его взору предстало кое-что интересненькое. Мало того, что пианист был без нижнего белья, так и еще его член был уже возбужден. — Лихт-чан, неужели ты возбудился просто из-за этого? — в ответ на это из губ пианиста вырвались странные мычания, похожие на «Заткнись, крыса». Хайд лишь усмехнулся и снова взглянул на половой член Ива. Он был не таких уж и маленьких размеров, как он предполагал, но это ему абсолютно не мешало. Руки Лоулесса уже успели стащить с тела вампира штаны вместе с нижним бельем. Решив подарить еще немного приятных ощущений Иву, он начал массировать его половой орган. Как только он коснулся рукой члена, то именно тогда со стороны головы Лихта послышался стон. Ох, этот сладкий и настолько желаемый звук для ушей Лоулесса. Сколько дней, а может и месяцев сервамп представлял в своей голове то, как будет стонать под ним его Ив. Сколько недель он лишь просто удовлетворял свои потребности руками, проснувшись от очередного пошлого сна. Его терпение не бесконечное, а сегодня, чаша желаний и вовсе перевесила чашу здравого смысла. Хайд активно двигал своей рукой вдоль всей длины органа пианиста. Сначала аккуратно, используя лишь несколько пальцев, а после продолжительного стона Лихта начал двигать более активно и уже всей ладонью. Лихт стонал все чаще, тело рефлекторно поддавалось навстречу руке Хайда, а ноги раздвигались все шире. Руки Лихта не находили себе места, ворочаясь туда-сюда, создавая в комнате еще больше звуков удара металла о металл. К чему были все эти прелюдии? Хайд просто тянул время. Он хотел, чтобы Лихт сам выкрикнул те самые заветные слова о том, чтобы вампир оттрахал его здесь и сейчас. Возбуждение нарастало с каждым моментом. Через несколько секунд, пианист кончил прямо на себя и руку вампира. Он думал, что после этого, будет не так болезненно, но все было не так. Через несколько секунд после оргазма Ива Хайд снова продолжал делать те же действия. С каждым движением возбуждение накатывало с новой волной, а стоны изо рта было уже невозможно сдерживать, даже, несмотря на то, что там кляп. В штанах Хайда стало невыносимо тесно, поэтому, он снял штаны вместе с трусами, отбросив на пол. Конечно, сам сервамп тоже был в полной готовности, а удовлетворения не получал. Тогда к Хайду в голову пришла новая идея. Лоулесс нагнулся над Лихтом так, чтобы его член соприкасался с членом пианиста. Лицо вампира находилось прямо перед лицом Ива, в котором отчетливо читалось желание большего. Возбуждение перекрыло все эмоции Лихта. Опорой Хайда были его колени. Они стояли по обе стороны от бедер Ива. Руками, он взял член Лихта и свой, скрепляя их вместе. После того, как вампир убедился, что руки надеждно обхватывают половые органы, то начал ими двигать вдоль всей длины их стволов. От соприкосновения невероятно чувствительных участков тела двух людей, возбуждение лишь усилилось. Стоны раздавались уже не из одних уст. Иногда эти двое стонали одновременно, что создавало странное созвучие. Такая страстная симфония, отображающая чертовски огромное возбуждение, захватившее их разум и невероятную страсть. На секунду в голове Лихта пронеслась мысль о том, что именно его сервамп должен называться сервампом похоти, а не жадности. Через несколько движений рук, эти двое начали двигаться уже и всем телом, в такт движения рук. Будто заранее сговорились, они двигались в противоположные стороны одновременно, создавая более сильное возбуждение. В какой-то момент, одна из рук Хайда потянулась ко рту Лихта, чтобы убрать кляп. Кляп только лишь мешал звучности стонов. Когда ткань была сорвана, то стоны оказались еще более громкими и звонкими. Лихт кончил раньше сервампа, излившись себе на живот, через несколько мгновений кончил и вампир, также на живот и грудь Ива. Этим двоим было необходимо еще несколько минут отдышаться, но Лоулесс не мог позволить себе перерыва в эту ночь. Через несколько секунд он потянулся за поцелуем ко рту своего Ива. Глаза Лихта были закрыты после такого бурного оргазма, но тут же раскрылись, когда в его губы жадно впились другие. Хайд искусывал губы с такой силой, будто это не он сейчас кончил на живот своему любимому. Искусывал до крови, мучал, в то же время, языком исследуя чужую ротовую полость. Непонятно от чего, но язык пианиста отвечал на эти действия, переплетаясь с языком вампира. Когда воздуха стало не хватать, то Хайд приподнял свою голову, с нежеланием отлипая от чужих губ. Пианист же жадно жадно захватывал воздух губами, будто только что пробежал марафон длиной в сто километров за минуту. Хайд тут же вспомнил, что было его целью. Расставив руками ноги Ива более широко, он потянулся за смазкой, которая была в кармане его штанов. Достав ее, он вылил небольшое количество себе на пальцы, перебирая ими. Пианист осознал то, что его ждет только тогда, когда холодные из-за смазки пальцы были приставлены к узкому проходу в его пятой точке. Он тут же хотел что-то крикнуть, но не мог и пошевелить языком из-за того, что во время поцелуя вампир успел оставить небольшую ранку и на его языке. Язык просто онемел, а пианист довольно сильно устал и мог бы уже и уснуть, если бы не появившийся в некоторые моменты адреналин. Сейчас в кровь резко выделился адреналин, а голову охватила паника. Из его рта вырывались только невнятное мычание и странные звуки, которые сопровождались шипением из-за боли. Сил у пианиста просто не было, но он просто не мог позволить этому случиться. Да, черт возьми, несколько минут назад он хотел большего, но осознание того, что в твоем заднем проходе будут посторонние предметы, просто не имело никакой светлой перспективы. Хайд же просто не стал с этим тянуть и ввел один палец внутрь Ива. Дав привыкнуть, он ввел два пальца в него, после чего раздвинул их в V-образной форме. Тем самым он растягивал узкое колечко мышц. От чего-то инородного в своем теле, пианист сначала почувствовал жгучую боль и страх, но вскоре, его спина рефлекторно прогибалась с каждым ощущаемым давлением на простату. Тем временем, Хайд не торопился с тем, чтобы перейти на «новую ступень». Он постепенно, то вводил по несколько пальцев, как бы растягивая мышцы, и случайно задевая простату внутри Ива. Конечно, его терпение не железное, и он был готов оттрахать его прямо здесь и прямо сейчас, но ради своей цели он и подождать может. А изо рта Ива доносились сладостные стоны, вперемешку с короткими, обрывистыми вздохами. Лихт просто двигался телом навстречу Хайду, насаживаясь на пальцы. Почти каждое движение отдавало сладостной тягой, а член, даже после всего, что произошло за эту ночь, был уже наготове, переполненный возбуждением. Да, пианист был уже и сам готов сдаться на милости Хайда, лишь бы тот его не мучал, но гордость не позволяла, как и чертова ненависть. Возбуждение накатывало с новой силой, но гордость не позволяла разрушить вокруг себя неприступные стены ненависти. Да, пускай, где-то глубоко в душе Лихт осознавал, что отчасти это уже просто показушная привычка вечно ругаться с этим вампиром и орать самые обидные слова, какие могут взбрести в голову. Это уже стало частью его жизни. И он не мог просто так сдаться и выразить свои истинные чувства. Черт возьми, гордость не позволяла. Лихт мог бы уже снова кончить, но Хайд не позволял, каждый раз, когда возбуждение переступало очередной порог, Хайд будто останавливался. Он будто знал, когда точно это надо делать. Он следил, останавливался, анализировал и считывал все эмоции Лихта. Его ночное зрение хорошо позволяло это сделать. В комнате начали раздаваться звуки ударов цепей друг о друга. Тодороки уже не мог сдержаться и его руки машинально хотели удовлетворить свои потребности и наконец, кончить, но наручники не позволяли этого сделать. Наконец, сквозь силу пониженным голосом он прошептал заветные слова: "Пожалуйста, трахни меня…» Хайд, услышав эти слова, сначала приостановил все свои манипуляции и переспросил, что он только что сказал. Лихт мялся, говоря несвязные слова, но Хайд хотел четко это услышать. Мало того, что терпение обоих уже было на исходе, Хайду хотелось даже в этом победить его. Он хотел сломить его чертову гордость. Он хотел это услышать. Внезапно в комнате раздалось молчание после очередного надоедливого вопроса сервампа. Это молчание давило с такой силой, что даже было страшно его прервать. Лихт, не выдержав, прокричал: — Да трахни ты меня, наконец! Я не могу это терпеть, — это и было отправной точкой. Хайд будто прямо-таки сорвался. С помощью рук он перевернул тело Ива, чуть-чуть приподнимая в области таза, чтобы ему было удобнее проводить свои действия. Приставив головку своего органа к узкому колечку мышц, он аккуратно начал вводить ее внутрь. Войдя в него наполовину, он остановился, давая пианисту привыкнуть к новым ощущениям. Когда тот перестал нервно дергаться, то Хайд уже вошел во всю длину члена. После этого он начал двигаться. Сначала медленно и стараясь не выходить из Ива. Постепенно, он наращивал темп, вместе с этим возрастала громкость и частота стонов в комнате. Почти каждым движением Лоулесс задевал простату Ива, отчего тот выгибался в позвоночнике, а по телу пробегали мурашки. Так как «наказание» уже прошло, то Хайд одной рукой успевал надрачивать Лихту, чтобы тот получал еще большее удовольствие. Когда Хайд чувствовал, что он уже близок к концу, то стал ускоряться еще быстрее, буквально вдалбливаясь в тело Тодороки. Тот уже успел кончить и просто стонал и двигался навстречу Хайду. Хайд кончил внутрь своего Ива. Когда он вышел из Лихта, сперма пролилась на кровать, что и так была достаточно грязная. Несмотря на это, у обоих парней просто не было сил что-либо сейчас делать. Лоулесс, заметив, что пианист уже спит, поспешно развязал веревки и снял наручники. Полюбовавшись еще немного видом своего любимого, он лег рядом с ним, поцеловав его перед этим в лоб. Он чувствует, что после этой ночи их отношения изменятся, возможно, что Лихт даже станет искать способ разорвать связь с сервампом. Но, почему-то, он чувствовал, что этого не произойдет, а может это просто была надежда. Но теперь все эти вопросы остаются на будущее. Он бросил лишь краткие слова о том, что любит своего Ива и пожелал тому спокойной ночи. Хайд уснул, обнимая своего Ива. Как бы ни изменились их отношения, возможно, эта ночь поможет полностью разобраться в себе и своих чувствах обоим.