Ее средство от кошмаров

Сны приходят с завидным постоянством. Вплетаются в расслабленное сознание невесомыми нитями липкого страха, свиваются в кольца вокруг тонкой шеи, спутывают разметавшиеся по мокрой от пота подушке волосы, хищными пальцами сдавливают горло, перекрывая доступ к кислороду. Сацуки задыхается, бьется в их путах, точно рыба, безжалостно выкинутая на берег, вскрикивает пронзительно и садится в постели. И это повторяется каждую ночь вот уже семь дней. Повторяются скомканные простыни, края которых зажаты в дрожащих пальцах, застывшие на ресницах слезы, хриплый шепот: «Дай-чан…» К Сацуки приходят не сны – кошмары. <…> Аомине замечает, что Сацуки его сторонится, на третий день. Он не слышит ее постоянных нотаций, звонкого голоса, велящего поднять ленивую задницу и ради интереса сходить на тренировку, и недоуменно выгибает бровь, когда направляется к подруге, а та, едва завидев его, сбегает по лестнице и теряется в развилках здания школы. Аомине кажется ненормальным такое поведение Сацуки, которая, если ей что-то не нравится, говорит об этом прямо, без обиняков. Ну, думает Аомине, она же все-таки девчонка. Перебесится и снова будет ни на шаг не отходить от него. Проходит еще четыре дня – для Сацуки это уже неделя беспокойного сна, – но ничего не меняется, Сацуки все так же избегает его, словно прокаженного. Аомине решает, что ему надоело поведение Сацуки. Он всерьез задумывается, не лажанул ли в чем-то настолько крупно, что она и видеть его не желает. Приходит к заключению, что не выходил за допустимые рамки, и начинает искать решение проблемы, которая не позволяет ему и поесть спокойно. Как заноза в заднице, право слово. <…> Для Сацуки эта неделя становится адской пыткой. Она почти рыдает, когда в очередной раз сворачивает за угол, чтобы не наткнуться на Аомине. Невыносимо. Но если она подойдет ближе, если он сократит расстояние между ними на нет… Подлое воображение услужливо воспроизводит ночные кошмары, заставляя Сацуки вздрагивать от каждого звука. Она боится, что, если Аомине вот так незаметно к ней подойдет, ее натянутые стрелой, вот-вот готовой сорваться с тетивы, нервы не выдержат. Приходя домой, Сацуки без сил падает на кровать и включает на полную громкость телевизор и радио. Шум не должен дать ей уснуть – так она думает. Глаза почти слипаются, когда Сацуки отчетливо слышит стук в дверь. Даже не стук – дверь будто пытаются выломать. И до ушей Сацуки доносится раздраженный крик: – Сацуки! Аомине. Она не собирается открывать. Ныряет с головой под одеяло и зажимает уши ладонями. – Сацуки, я знаю, что ты здесь! – приглушенные толстым слоем одеяла, расстоянием и входной дверью, крики тем не менее все равно достигают ее. Аомине едва ли не орет благим матом, даже называет ее дурой, угрожает выбить дверь. И через десять минут, когда сложившаяся ситуация окончательно доводит его до белого каления, исполняет свою угрозу. Тяжелые шаги приближаются слишком быстро – Сацуки только успевает подумать, что надо бы спрятаться, – и вскоре с нее сдергивают одеяло, грубо хватают за плечи и смотрят прямо в глаза. В синих глазах плещется гнев – за ним видна растерянность. – Какого черта, Сацуки?! Что с тобой творится? Это я что-то сделал не так? Почему избегаешь меня?! – Аомине рычит, трясет подругу за плечи, соизмеряя силу, и не дает ей отшатнуться от него, крепко прижимая к себе. Она никогда еще не была такой слабой, даже в детстве. – Дай…чан. Всего неделя прошла, а она уже сдается. Вцепляется острыми ногтями в ткань форменного пиджака, тянет вниз, заставляя Аомине сесть на кровать. И только сейчас Сацуки осеняет: она просто не должна засыпать. Она сильная, и не спать для нее не проблема, верно? Это ведь так просто. Здравый смысл, чудом уцелевший, противоречит этому, но его почти не слышно – Сацуки и не хочет слушать. – Ты скажешь, что происходит? – Аомине приподнимает ее лицо так, чтобы их глаза оказались на одном уровне, и непривычно бережно сжимает ее плечи. – Кто-то запугивает тебя? – «Нет», – одними губами произносит она. – Тогда что? – Голос Аомине уже не гремит, не терзает слух, а мягко обволакивает тело вкрадчивыми, терпеливыми интонациями. Хочется рассказать ему все без утайки, как когда они были детьми и делились самыми сокровенными секретами. Но нельзя. – Хочешь чего-нибудь? Я принесу воды, – Аомине разжимает объятия, оставляя Сацуки незащищенной, и собирается сходить на кухню, но Сацуки касается кончиками пальцев его спины в попытке задержать. Он чувствует и разворачивается. Не уходит. Сацуки собирается с силами и почти спокойно просит: – Останься, – и, дождавшись, пока кровать вновь не прогнется под тяжестью Аомине, утыкается головой ему между шеей и плечом. – Прошу тебя, не позволяй мне заснуть. Сделай все возможное, чтобы я не уснула, иначе они вернутся. – Так тебе снятся кошмары? – В обычное время Сацуки бы посмеялась, что он слишком догадлив. – Говорю же, дура, - это звучит не как оскорбление, скорее как проявление свойственной Аомине заботы. Но он понятия не имеет, как исполнить ее просьбу. – Эээ… - чешет в затылке, смотрит в поисках подсказки на выбеленный потолок. – Тогда… поговорим о чем-нибудь? – Нет. – Сацуки знает, какой успокаивающий голос у Аомине, как своей томной глубиной он вызывает жгучее желание провалиться в сон. – Посмотрим фильм? Может быть, тот, что я недавно приносил? – И снова отрицательный ответ. Фильмы – этап пройденный, ее клонит в сон уже спустя четверть часа. – Я не знаю, что еще! – неожиданно повышает голос Аомине, но, почувствовав, как напрягается в его руках Сацуки, тут же замолкает. И тогда в голову ему приходит еще один вариант. Вообще, он бы никогда – это ведь Сацуки, он ее с пеленок знает! Но иного выхода Аомине не видит и, заставив Сацуки приподнять голову, целует ее. Поцелуй получается неспешным, вдумчивым каким-то, постепенно переходит в более глубокий, страстный, опасный в своем неуемном желании не заканчиваться. Сацуки слышит собственный стон, когда жар сухих ладоней со спины перемещается под блузку, и выгибается навстречу Аомине, входящему во вкус. Губы его скользят по шее, ключицам, яремной впадине, выцеловывая каждый миллиметр приятной на вкус кожи. Спускаются вдоль ложбинки между грудей, ловкие пальцы тем временем распускают наспех собранные в хвост волосы, запутываются в них, расчесывают. Шалый взгляд на соблазнительно приоткрытые губы – и новый поцелуй, прогоняющий последние остатки разума. Оставшиеся пуговицы на блузке расстегиваются неохотно, но Аомине не был бы собой, если бы такие мелкие вещи стали бы для него препятствием. Он отрывается от губ Сацуки и принимается покрывать легкими поцелуями кожу вокруг пупка, после чего соскальзывает в него языком, щекочет. Сацуки не видит ничего перед собой, окружающий мир словно огорожен дымчатым барьером. И она обвивает руками шею Аомине, трется промежностью о бугорок на его брюках, бесстыдно закидывает ноги на его спину, смотрит вызывающим взглядом. «Не смей останавливаться», – читается в нем. И правда, если это позволит ей бодрствовать хотя бы сейчас, все остальное станет неважно. <…> Сацуки просыпается от назойливого звонка. Телефон, погребенный на полу под одеждой, разрывается песней какой-то рок-группы. Сацуки зевает, с наслаждением потягивается и, забыв про телефон, понимает, что наконец-то спала без кошмаров. Рядом довольно сопит Аомине, тонкая ниточка слюны стекает из уголка его рта на подушку, а одной рукой он обнимает Сацуки. Ей кажется, что она нашла то, что избавит ее от нежелательных сновидений. Пусть даже это тот человек, которого она целую неделю в этих самых снах убивала.