Flores amavi

Трижды тридцать казней Свались втройне на голову того, От чьих злодейств твой острый ум затмился!.. … Заваливайте мёртвую с живым!

***

Первый цветок вырастает на поверхности моего тела ещё до того, как я попадаю в человеческий мир. Это небольшой зеленоватый бутон на моём колене, и когда я его обнаруживаю, я чувствую отвращение, словно найдя гнойник под своей кожей — но одновременно и любопытство: какая-то новая болезнь? В среде демонов достаточно инфекционных заболеваний, заставляющих их тела принимать против их воли причудливые формы, но растения мне откровенно в новинку. Ни с чем подобным я ещё никогда не встречался. Я срываю его, но он вырастает снова; с третьего раза я оставляю его в покое. В скором времени он засыхает и отваливается сам собой; вскоре после этого я благополучно о нём забываю. Это мелочь, всего лишь мелочь — на моём веку со мной происходило множество непонятного, и маленькое растение, скрытое одеждой, вполне могло бы потеряться на этом фоне. Но когда цветы продолжают появляться на мне, я начинаю испытывать раздражение — и тревогу. Их немного, но они упорно сопротивляются тому, чтобы исчезать — сколько бы я их ни срывал, они продолжают вырастать обратно и пропадают только когда им самим угодно. Это что-то более серьёзное, чем небольшой дефект кожи, на который можно не обращать внимания: незнакомая болезнь с неизвестными мне свойствами поселилась в моём организме, словно в родном доме. Я пытаюсь вылечить её, но всё оказывается напрасным: никакие стандартные и нестандартные методы борьбы с конвертивными болезнями не помогают — лекарства, ампутации, выжигание, в конце концов я пробую пить гербициды — всё бесполезно, словно бы я пытался бороться с собственным телом, а не с чужаком. Я настойчиво пытаюсь разузнать, не сталкивался ли ещё кто-нибудь с чем-то подобным, но не нахожу ничего. В телах демонов (низших сословий, конечно, мой социальный класс обычно не страдает подобным) растут сбежавшие из-под контроля черви, змеи, причудливые членистоногие, иногда грибы, но растения — это просто какой-то нонсенс. Знакомый врач хохочет мне в лицо — «Растения не могут паразитировать на животных, Блэк, твои опекуны вообще занимались твоим образованием?» Я сам знаю об этом, но очевидное заставляет меня усомниться едва ли не в своём здравом уме. Какова вероятность того, что я, в самом центре исследованной вдоль и поперёк империи, мог заразиться чем-то совершенно новым, никогда не виданным? И всё же я вижу, продолжаю видеть то, что происходит: цветы появляются на коленях, ладонях, изредка на пальцах и голове; временами я чувствую корни и стебли внутри своего тела; когда цветок расцветает на мне, мне не остаётся ничего другого, кроме как ждать, пока он не проходит. Я ненавижу эту болезнь, как только можно ненавидеть отвратительный недуг, уродующий твоё тело, засевший глубоко у тебя внутри — даже при том, что проявляется он не слишком часто. Наверное, это из-за того, что я, как и все демоны-оборотни, привык быть хозяином собственного организма, полностью контролировать его — но проклятые белые цветы потеснили меня и совершенно отказались повиноваться мне. Власть, к которой я привык, оказалась не абсолютной, и это не даёт мне покоя, будит эхо отвратительной ипохондрии, подрывает моё доверие к собственной физической оболочке. В тот период я живу обычной жизнью молодого аристократа, и эта жизнь предсказуемо полна хандры и скуки. Охота, светские приёмы, редкие военные вылазки, поглощение через силу однообразных предметов искусства, считающихся популярными, вялые попытки учиться или подыскать себе дело — так проходит десятилетие за десятилетием, и в моей душе царит застой, я почти физически чувствую, как задыхаюсь. В таких условиях моя цветочная болезнь, в целом и в общем безвредная, как я убеждаюсь за все то время, пока она у меня есть, превращается в настоящее мучение, от которого невозможно отвлечься, и которое сводит с ума своей неотступностью. И, наверное, она — это одна из причин, по которым в определённый момент я просто-напросто сбегаю.

***

В то время в кругах мне подобных царит возбуждение — жажда наживы славы и власти массово толкают молодых демонов к тому, чтобы покинуть родину и присоединиться к войне в недавно открытой грозди вселенных на самом краю известных нашей цивилизации пространств. Это неудивительно — всё знакомое, хорошо исследованное уже давным-давно основательно поделено между созданиями старшими, более сильными и родовитыми, а обнаруженные окраины их особо не интересуют — в них нет ничего полезного или интересного; климат не слишком приятен, население примитивно, а ресурсы скудны. С другой стороны, демоноподобных существ помоложе, вроде меня, не имеющих за душой практически ничего, кроме весьма честолюбивых амбиций, включающих в себя надежду заиметь личное княжество или, может быть, выиграть в лотерею и найти какие-нибудь баснословные богатства, скрытые от глаз, эти места привлекают азартным блеском — а вдруг именно у меня что-то получится? В конце концов я закономерно оказываюсь в их числе — покидая дом, я бегу от скуки, равно как и многие другие, оказавшиеся в моём положении. Праздный образ жизни, который я веду в то время, чуть ли не доводит меня до безумия, и я готов броситься куда угодно, в какую угодно дыру, лишь бы покинуть осточертевший дом. Впрочем, настроен я довольно оптимистично — в конце концов, моё происхождение и силы, которыми я обладаю, на порядок выше, чем у основной массы этих искателей приключений. И такой настрой у меня сохраняется до тех пор, пока, выбирая себе пробный кусок, который точно бы оказался мне по зубам, я не останавливаюсь на этом мире. Он не в списке моих приоритетов, но, учитывая, что все самые лучшие варианты уже успели превратиться в место ожесточённой бойни между лучшей и самой опасной частью новоявленных завоевателей, я решаю, что стратегически более правильным будет попытать свои силы на чём-нибудь менее привлекательном, и дальше, уже имея некоторое владение у себя за спиной, попытаться покуситься на какой-нибудь более крупный кусок. Он маленький, пыльный и холодный, и наиболее прогрессивная его планета полностью вписывается в общую картину — маленькая, вращающаяся вокруг тусклой жёлтой звёздочки. Но, к своему неудовольствию, я обнаруживаю, даже здесь разнообразные мелкие шавки полностью заполонили всё свободное пространство, грызясь скорее между собой за области и города, чем пытаясь преодолеть сопротивление местного населения. Даже при том, что идея начать с чего-то небольшого кажется мне до этого достаточно разумной, я вскоре осознаю, что и здесь мне ничто не светит. С каждым по отдельности никчёмным захватчиком я бы справился в мгновение ока, но со всей огромной их массой? И ради чего? Стоит ли вообще этот маленький захолустный мир усилий, какие выгоды я способен извлечь из обладания им? Здесь нет никаких ресурсов, никакого сырья для более-менее приличной армии, его расположение, наконец, нельзя назвать крайне удачным — совершенно ничего полезного. Максимум надежд — это стать мелким работорговцем, если мне удастся завладеть местной популяцией, человечеством, и товар мой будет отвратительного качества — пусть видом люди и поприятнее большинства бесов на демонический вкус, слишком уж они хрупкие и недолговечные. От отчаяния я всё же чуть не ввязываюсь в творящийся вокруг меня беспорядок, но вовремя — до того, как успеваю втянуться в него настолько, чтобы начать воспринимать его всерьёз — останавливаюсь и понимаю, что ничего хорошего из этого не выйдет. И всё же… Есть одна вещь, особенность местного населения, которая заставляет меня задержаться, нечто, что захватывает меня врасплох, когда я впервые об этом узнаю. Люди называют это нексус, соулмейтами, флёрес аморис — и это поразительно похоже на то, что происходит со мной: в их телах — у всех, у каждого из них — растут цветы, над которыми у всей их медицины нет власти. Цветы сопровождают их с рождения до самой смерти, и они же их и убивают — по всей видимости, их тела не способны выдержать растительное заражение, когда оно набирает действительно увесистые обороты (и именно это портит их качество как рабов сильнее всего). Нельзя сказать, чтобы этот факт меня сильно пугает — я не думаю, что жалкие белые цветочки способны подчистую съесть моё более развитое тело так же, как они делают это с человеческими существами — но я всё равно поражён, ошеломлён, когда я узнаю об этом явлении. Что если это разгадка? Но мои исследования только вскрывают огромный пласт бессмыслицы, которую из себя флёрес аморис представляют: по каким-то неясным причинам они связывают людей, обычно попарно, и почему-то реагируют на травмы, которые получают соулмейты их хозяев. Предрассудки человечества приписывают этой связи мистическое и романтическое значение, я же считаю связи случайными, но в любом случае соулмейты всегда умирают одновременно — цветы убивают одного, как только умирает второй. Сведения об излечении отрывочны и больше напоминают легенды, чем реальные случаи — похоже, болезнь невозможно изгнать из организма никакими методами, которые человеческое тело может выдержать. Имеет ли явление флёрес к моему заражению какое-то отношение? Я полагаю, только косвенное. Болезнь флёрес аморис эндемична, исключительна для этого мира, и ещё ни разу не передалась кому-либо из иномирян — так как я мог заразиться ей так давно, в тысячах миров отсюда? Возможно, это родственное заболевание — а даже если то же самое, вряд ли в моём организме оно проявляется так же, как в человеческом. Я изучаю флёрес аморис ещё некоторое время, но скоро теряю интерес: эта загадка — не моя, и её решение всё равно вряд ли чем-нибудь мне поможет. Я оставляю эту тайну будущему — и полностью возвращаюсь к своим первоначальным целям, которые за прошедшее время не становятся менее запутанными. Моя уверенность в своих силах существенно страдает с того момента, как я прибываю сюда, но только к одному я совершенно не готов — вернуться домой ни с чем и возобновить свою прежнюю жизнь. К счастью, пока я нахожусь в этом мире, в мою голову успевает прийти другая, близкая к гениальной идея — раз гнаться за властью здесь не имеет смысла, я могу попробовать зайти с другого фронта: может, здешнее население и бесполезно, но вот с пришельцев можно поиметь неплохой доход, эксплуатируя их воинственность и стремление переубивать друг друга. Большинство из них не выделяется никакими особыми способностями, поэтому можно продавать им какое-нибудь не особо опасное оружие и разнообразные побрякушки, не имеющие практической ценности. Если мне удастся поставить торговлю на поток, если я получу к своим ногам вливания хотя бы от половины тех, кто пытается здесь что-то сделать, у меня будет неплохой стартовый капитал для того, чтобы начать войну другого рода — экономическую. Из своего прошлого я знаю, что у меня есть способности к торговле, и я практически уверен, что дело выгорит. Кажется, я нашёл свою нишу. Но я понимаю, что в одиночку я заниматься этим не смогу. Перепродавать товары с рынка моих родных измерений — себе дороже, я так скорее разорюсь, да и где я достану такое количество игрушек для всех копошащихся в этой песочнице детишек? Поэтому я решаю, что мне нужен кто-нибудь, кто сумеет делать их здесь. Я посылаю запрос в свои родные пенаты, надеясь подыскать кого-нибудь подходящего с помощью друзей — и на всякий случай размещаю объявление в этом мире: вдруг среди приезжих найдётся кто-нибудь с техническим образованием, готовый мне пособить? Но результат оказывается неожиданным.

***

Меня сильно удивляет то, что на моё объявление откликается человек, но он становится первым, кого я вижу лично — и принимаю на «работу», так он это называет. Возможно, думаю я, глядя на него, когда он протягивает мне руку при первой встрече, он действительно считает, что я буду относиться к нему как к равному. В этих обстоятельствах это и правда не кажется мне таким уж нелепым — в отношении к кому-нибудь другому это действительно могло бы оказаться так: даже если бы в моих родных вселенных закон относил нас к разным категориям, здесь мне не из чего особо выбирать, и ради дела я бы мог поступиться рангом. Но Флюг Слис (доктор Флюг Слис, что означает не то, что он врач, а что он, похоже, получил приличное образование по туземным меркам) всё же человек. Там, откуда я родом, его вряд ли бы даже посчитали личностью. Потому, когда я прихожу к выводу, что он может мне пригодиться, я решаю сделать его своим рабом — или, пожалуй, всё же в каком-то смысле работником, ведь, в конце концов, он сам напросился ко мне, и я даже обещаю ему платить, чисто по прихоти (впрочем, я всегда придавал большое значение своим прихотям и букве договора, так что здесь человеку, несомненно, повезло), хотя мог бы не заморачиваться этим. Впрочем, не думаю, что это имеет для него какое-то значение в свете того, что его ожидает: его лицо принимает незабываемое выражение, когда я наконец объясняю ему, во что он ввязался, и всё его сопротивление ограничивается одной робкой попыткой сбежать, которую я немедленно пресекаю. Так я приобретаю своё, в ретроспективе, самое ценное имущество. Человеческий мир не знает рабства достаточно давно по своим меркам, и Флюг никогда не сталкивался с ним. Он понятия не имеет, что такое иметь хозяина, и я не упускаю возможности показать ему. Освобождение? Только в твоих мечтах. Свобода перемещения? Не дальше порога особняка. Общение с внешним миром? Даже не думай. Он должен обращаться ко мне уважительно, никакие мои приказы не должны оспариваться; неповиновение угрожает смертью — и я наглядно демонстрирую ему, насколько близко я могу подойти к тому, чтобы исполнить свои угрозы, если мне покажется, что он не подчиняется мне. К моему удовольствию, он быстро понимает, что к чему, и не причиняет мне больших хлопот — похоже, я произвожу на него достаточное впечатление. Даже несмотря на то, что моё решение взять его к себе спонтанно, я не жалею и ничуть не сомневаюсь в нём. Человек приятен в обращении и кажется довольно послушным и деловитым; он — достаточно неплохая стартовая точка. Тогда я ещё не думаю, что Флюг Слис способен стать основой всего моего предприятия, но для начала он должен подойти — он вполне может начать какую-нибудь предварительную работу, да и в качестве туземного консультанта, позволяющего взглянуть на человеческую культуру изнутри, он был бы крайне полезен. В то время это все функции, которые я на него возлагаю, и не думаю, что он станет чем-то большим. И как бы мне ни хотелось приписать себе пророческий дар, позволивший разглядеть в этом человеке то, чем ему суждено было стать, тогда я понятия не имею, кто он на самом деле такой.

***

В то время я ещё имею довольно размытое понимание того, что из себя представляет дело, которым я собираюсь заниматься — мне ещё не приходилось вести торговый бизнес как таковой — поэтому я уделяю существенное время подготовке своего дебюта. Я собираю сведения о рынке и устанавливаю свой авторитет, и мне приходится делать огромное количество работы, которую я не могу охарактеризовать иначе, как грязную. Я не брезгую и мирными методами разведки и делания себе имени, но опыт убедил меня, что эффективность чаще всего сочетается с болью и кровью, и как бы меня ни раздражала необходимость наводить ужас и пачкать руки, я, скрепя сердце, врываюсь в мир влиятельных и осведомлённых в захватническом деле существ, окружив себя кровавым вихрем. Моими жертвами один за другим становятся «злодеи», «герои» (сборище аборигенов и иномирян-отщепенцев, взявшихся защищать местное население), простые люди: обычные убийства и пытки со стандартными целями — информация, репутация, ликвидация помех. Я ставлю перед собой чёткую цель — я должен убедить людей и их защитников не связываться со мной, показав, что я опасен, но не собираюсь заниматься тем же самым, что и большинство других иномирян — я не буду причинять большого вреда, если меня не провоцировать. Я никогда не питал особого пристрастия к чужим страданиям и много сотен лет назад перерос стадию, когда причинение физического вреда кому-либо кроме моих непосредственных врагов вызывало бы у меня какой-либо энтузиазм. Но я понимаю почти с самого начала, что мой медийный образ должен иметь садистические и насильственные черты, чтобы завоевать приязнь потенциальных покупателей. Я должен подогревать агрессию среди захватчиков и при этом дать им понять, что я дам им самые дьявольские штуки, которые только образцовый злодей (коим я непременно должен выглядеть) может выдумать. Это само по себе требует множества убийств, и мне порядком досаждают все эти стоны и крики (для таких слабых существ, как люди, им определённо очень нравится кричать), и грязь, которая от них постоянно остаётся, все эти ошмётки внутреннего их наполнения и, особенно, цветы (раздражающие меня ещё и из-за моей собственной с ними проблемы). Флюгу я уделяю не слишком много внимания в период, когда сам ещё не могу точно сказать, чем он должен будет заниматься — я просто предоставляю ему планировать рабочее место для нужного мне спектра исследовательской и инженерной деятельности (с расчётом ещё на пару десятков работников — больше на первых порах мне вряд ли понадобится, думаю тогда я). Я избираю тактику минимальных придирок поначалу, чтобы не повредить его способность к нешаблонной работе, и всё же у меня появляются сомнения — способно ли несвободное существо справиться с обустройством всего своего рабочего места, с тем, чтобы показать весь свой (и не только свой) потенциал? Но он справляется. Преодолев первоначальную робость, он, в соответствии с моими указаниями, чётко указывает, какие помещения, какой минимум инструментов и приборов, какие материалы ему нужны для того, чтобы воплотить в жизнь некоторые из тех проектов, которые он показал мне на собеседовании — и я добываю ему все необходимые деньги и оборудование, и помогаю ему перестроить свой особняк под новые нужды. Глядя на то, как он, даже без предварительного опыта в этой области, работает, я убеждаюсь — сообразительности ему не занимать. Похоже, мне повезло с инструментом, который оказался в моих руках. Впрочем, по этой же причине я опасаюсь пускать дело на самотёк — слишком умные, да ещё и необученные рабы обычно становятся досадным источником неприятностей со временем. Я понемногу начинаю воспитывать его, наказывать за ошибки, пресекать своеволие, отбивать желание утаивать и увиливать от обязанностей. Методы мне, к счастью, хорошо известны — мне приходилось этим заниматься раньше, да и к тому же, у меня несомненный талант. Я никогда не был терпелив или последователен, и мой взрывчатый темперамент склонен ошеломлять неподготовленных существ — именно то, что нужно, чтобы сделать раба покорным. Неожиданные нападки, противоречивые приказы, задания, которые у воспитуемого нет никаких шансов выполнить; тщательное наблюдение и избирательное реагирование на малейшие признаки неповиновения, чтобы он никогда не знал, как много ты на самом деле видишь и о чём знаешь; варьирующиеся типы и интенсивность наказаний — он должен понять, что он не может вызвать каким-то своим поведением строго определённую реакцию, должен видеть, что вся власть до последней капли — в руках хозяина, и ему остаётся только надеяться, что он всё сделал правильно. Чем непредсказуемее, изматывающе и ошеломляюще становится жизнь раба, тем лучше: в таких условиях низшие существа быстро теряют память о тех временах, когда их свобода принадлежала им самим. Эта схема давно мной отработана, и для своих опекунов и друзей я воспитал множество рабов. Флюг Слис для меня был несложной задачей. Иронично, при всех моих способностях к превращению свободных существ в несвободных у себя в личном владении я так в конце концов так никого и не оставил. Бесы меня всегда раздражали, да и среди других доступных на рынке никто не привлекал моего внимания — однако этот человек примечательно хорошо поддаётся обучению, настолько хорошо, что в какой-то момент я начинаю подумывать о том, чтобы, если мне придётся покинуть этот мир, забрать его с собой. Правда, вскоре я начинаю сомневаться: в обучении ли дело? Я вижу, насколько он хорош, с самого начала. Флюг покладистый и старательный работник, не сопротивляется мне и позволяет себе вольности только изредка. Когда я находился дома, десятки привычных к рабству, но совершенно несносных бесов неизменно корчили рожи у меня за спиной, даже если время от времени получали за это оплеуху — но Флюга, похоже, моя придирчивость и мой темперамент не так уж и тяготят: он словно бы уже знает всё то, что я пытаюсь ему внушить. Это выглядит для меня как что-то невероятное — вся моя порывистость, раздражительность, моя вечная склонность переоценивать способности своих рабов не натыкаются почти ни на какие препятствия: впрочем, я скоро с удивлением понимаю, что Флюга в целом очень трудно, почти невозможно переоценить. У него сложная работа, гораздо сложнее, чем те бездумные функции, которые рабы обычно выполняют; среди наших учёных гораздо больше свободных, и очень редко встречаются и дорого ценятся невольники такие, как Флюг. И я совершенно не ожидал подобного от юного и наивного человеческого существа, подобранного в подобном месте. Потихоньку идея того, что мне нужно нанять ещё кого-то на постоянной основе для того, чтобы работа шла полным ходом, начинает выветриваться из моей головы. Я уверяюсь в том, что Флюг прекрасно справляется в одиночку. Практически не ограниченный в человеческих финансах (а я прилагаю усилия к тому, чтобы он не был в них ограничен), он сооружает для себя автоматизированную поддерживающую систему, с которой он словно бы сливается воедино. Это удивительно и в чём-то красиво — и к тому же выгодно для меня, потому что одним человеком, особенно таким, как он, гораздо легче управлять, чем многими. Я продолжаю его обучение ещё некоторое время, перестав сдерживать свои импульсы, как только бизнес более-менее начинает двигаться — но со временем у меня начинает нарастать некоторая сдержанность по отношению. Порой мне хочется выбросить его в окно за какую-то мелочь, но я знаю, что он и без того всё исправит — чего я добьюсь тем, что покалечу или перепугаю его? Я принципиально не причиняю рабам увечий, и всё же наказания мне более привычные тоже излишни, когда раб ведёт себя как надо. Много позднее я вовсе перестаю его наказывать — в этом нет никакого смысла. Флюг выполняет работу за десятерых и со временем только набирает обороты, а его мелкие проступки и странности — вроде нежелания показываться перед камерой (которое легко исправляется бумажным пакетом, который он надевает на голову) — совершенно несоизмеримы с той пользой, которую он мне приносит. Пакет, кстати говоря, прилепляется к нему гораздо сильнее, чем я ожидал, более того, он обзаводится халатом (кажется, это атрибут человеческих учёных) и перчатками. Это выглядит забавно и никак не мешает его работе, поэтому я никак перемену в его виде не комментирую — пусть балуется чем хочет. Я больше не вижу его лица по большей части, но со временем мне начинает казаться, что это делает его спокойнее — а на этом этапе спокойствие и уверенность только увеличивают его ценность. Ценность, которую я только начинаю осознавать.

***

Чем дальше, тем чётче я понимаю, что я наткнулся на настоящее сокровище. В какой-то мере само моё предприятие в том качестве, в каком я его задумывал, отступает на задний план, меркнет перед обстоятельством обнаружения мной Флюга. Я уже давно не думаю, что он простой, ничем не примечательный человек, но он продолжает и продолжает меня удивлять, и потихоньку я начинаю понимать, что он не просто хорош — он уникален, и, разумеется, давать бы ему какие-то послабления было бы просто глупо. Временами, конечно, бывает и так, что некоторые из требований, даже из тех, что казались мне поначалу вполне разумными, оказываются для него неподъёмными, но я убеждаюсь также, что даже если среди моих приказаний проскальзывает что-то поднявшееся из глубин моих фантазий, не имеющее смысла, но в виде эксперимента или случайно из меня вырывающееся, тот всё равно умудряется некоторые из моих просьб исполнять. Я понимаю, что сопротивляться искушению трудно, особенно когда у меня есть возможность ему пособить, и начинаю копать глубже. Как далеко я смогу его продвинуть указаниями, противоречащими самому здравому смыслу? Мне интересно, и я начинаю давить на него всё сильнее. Впрочем, сам он, кажется, не возражает: в его голосе огонь и гордость, когда он рассказывает мне о каком-нибудь новом обнаруженном им факте — похоже, ему нравится то, что он делает. Я не могу не заражаться его энтузиазмом, хотя область моих интересов совершенно иная. В конце концов, то, что он делает, не только впечатляет само по себе, но и приносит мне большие деньги. Чем дальше он заходит в своих безостановочных исследованиях, тем больше мне хочется ему помочь; временами вопреки финансовой выгоде (я утешаю себя мыслью, что его наработкам всегда найдётся применение) я позволяю ему следовать своим собственным интересам в его исследованиях и помогаю ему по мере сил. И не зря — даже когда у него появляется свободное время или текущая работа не слишком напряжённая, он всё равно начинает мастерить что-то своё или просит у меня какую-нибудь интересную вещь, которую невообразимо достать в его родном захолустном мире. К своему удивлению я обнаруживаю, что отказать ему выше моих сил. Я отправляюсь в другие миры: чёрный рынок, долгие поиски, большие деньги, контейнер с антиматерией мне просто страшно держать в руках — мощная штука, как минимум в десять раз больше, чем нужно, чтобы убить меня на месте, да ещё и стоит около пяти процентов моих чистых за предыдущий год. Большую часть времени, которое я провожу в её поисках, перетряхивании нужных существ и прочего, я даже не понимаю, какого урия я делаю всё это. Но всё же происходящее захватывает меня, придаёт моему деловому предприятию оттенок приключения, и я не могу сопротивляться — моя молодость ли играет в этом роль или что-то другое? Не важно — всё окупается, когда я приношу ему то, что ему нужно и отдаю ему в руки в ожидании волшебного фокуса, который могут сотворить слабые человеческие руки. Он совершенно точно знает, как антиматерия опасна, но контейнер берёт осторожно, но смело. Я не понимаю, как у него хватает смелости так легко с ним обращаться и тем более вскрыть (даже при том, что я перевожу для него инструкцию, прилагающуюся к контейнеру — с большим трудом, слишком много научного сленга для меня). Наблюдая за этим, я задаюсь вопросом, граничащим с недоумением и даже некоторым восторгом — насколько замечателен его интеллект, если, имея скудные человеческие знания, он уже уверенно работает с вещами, которыми вся наша цивилизация овладела всего пару тысяч лет назад? Я был уже в сознательном возрасте, когда та же самая антиматерия из рук учёных-одиночек и их научных трудов попала в мир и стала производиться в промышленных количествах (а затем её производство и распространение оказалось строго ограничено законами всех крупных империй). Но Флюг, имея куда менее обширные знания о ней, за непристойно малое время практически пересказывает мне все варианты её применения, о которых я слышал, и создаёт несколько единичных экземпляров таких устройств, которые в моей родной империи немедленно бы оказались конфискованы, а сам Флюг был бы либо немедленно приговорён к смерти, либо продан как исключительно полезный раб. Я думаю, что было бы, будь у него доступ к научным достижениям развитых государств и достаточно времени для того, чтобы их освоить? В конце концов я заключаю, что, похоже, интеллектуальная развитость людей может достигать очень высоких значений, в пике своём выше, пожалуй, чем в среднем по видам, считаемых личностями, но вся эта их хрупкость, этот до безобразия короткий срок жизни, удвоенная смертность, бедность измерения интересными явлениями, которые они могли бы изучать, недавнее образование вида — всё это невероятно их ограничивает. Правильно ли то, что он находится в рабском положении? — меня начинают посещать непрошенные сомнения. Но с другой стороны, где ему было бы лучше? Его натура — я ясно это вижу, как вышестоящее лицо — требует рационального, строгого надзора и защищающей, направляющей его хозяйской руки — а я не готов отдавать право быть этой рукой кому-либо другому. Конечно, в первую очередь это выгодно для бизнеса — я всегда отмечаю это первым делом, не позволяя себе забыть, чем я вообще тут занимаюсь — но временами меня преследует самодовольная слащавая мысль о том, что я оказался не таким уж плохим хозяином для восходящей звезды вроде него — кто бы ещё в этой дыре нашёл ему применение? У людей он бы занимался шаманством, которое представляет из себя их примитивная наука, и, чего доброго, примкнул бы к героям и скончался бы от шального лазерного луча. Нет уж, пусть лучше делает игрушки для детей, чем играет в их смертельно опасные (для него) игры. Я толкаю его дальше и дальше, и впервые передо мной встаёт вопрос его неизбежной смерти. Как долго я смогу им пользоваться, прежде чем он выдохнется, и цветы заберут его? Точнее… Пользоваться ли? Так ли я хочу нажиться на нём? В определённый момент я ловлю себя на том, что подумываю сделать его бессмертным. Технологии для этого существуют в моём мире, и пусть обойдётся мне это крайне недёшево, я в течении нескольких недель балуюсь мыслью о том, чтобы выложить на это всё своё состояние — да хоть бы и влезть в долги, лишь бы это уникальное создание получило свой шанс в мире, который сумеет предложить ему больше, чем этот. Этот порыв импульсивный и острый, что для меня характерно, но я всё же нахожу в себе силы сдержать его. В конце концов, это всего лишь необычный человек. К тому же, цветы. Все труды могут оказаться насмарку, когда его соулмейт умрёт — а как его найти среди миллиардов людей? Кроме того, мои честолюбивые планы оказались бы в довольно шатком положении, если бы я так неосмотрительно поставил всё на него — а отказываться от них я пока совершенно не готов. Самым правильным бы было оставить всё как есть и постараться как можно сильнее нажиться на нём. Это было бы самым логичным и единственно правильным шагом — так мне кажется. Сожаление об отвергнутой возможности похоже на лёгкое чувство стыда, но тогда я ещё не знаю, почему именно.

***

На протяжении нескольких лет я живу в особняке в компании одного только Флюга, да ещё его собственных игрушек — роботов и инопланетно-экспериментального зверинца, но неизбежным образом (или этого можно было избежать, если бы я проявил большую твёрдость? Неважно) в слишком большом для двоих существ помещении заводятся иные обитатели. Деменция — всего лишь неудачный эксперимент, когда я впервые вижу её, и, как мне кажется, она не представляет из себя ничего особенного. Флюг в то время плотно занят новым проектом — солдатами, которых можно было бы выращивать в промышленных масштабах — и он говорит, что она нужна ему как образец. Я не вижу в этом никакой проблемы, равно как и не утруждаю себя тем, чтобы присмотреться к ней — думаю, Флюг знает, что делает. Я уверен, что рано или поздно она получит смертельную инъекцию и покинет особняк в мусорном пакете в виде кучки пепла, как и большинство подопытных, содержащихся здесь. У меня нет никаких оснований предполагать, что Деменция здесь задержится. Но её спасает то, что однажды ей удаётся сбежать. Для большинства подопытных существ это было бы равнозначно смертному приговору — когда я впервые обнаруживаю её вне клетки, я пытаюсь её поймать и вполне готов убить: мне совсем не нужно, чтобы она покалечила моего инженера, особенно если она сумела его перехитрить и выбраться из заключения. Но тот спешит за ней, явно без особой опаски, невооружённый, но обеспокоенный, и я отвлекаюсь на его голос, когда он вбегает в комнату: — Деменция, ты где? А ну вернись сейчас ж... Сэр! Застывает на месте. — Красавчик, красавчик! — девушка прыгает на месте и показывает на меня пальцем, — Флюг, можно мне остаться с этим красавчиком? Делаю движение, чтобы поймать её, но она с хохотом уклоняется от когтей и вспрыгивает на стену, прицепившись к ней, словно ящерица. Быстро бежит вверх и перебирается на потолок — я едва успеваю за ней следить. Мои попытки схватить её полностью безуспешны — и это после всех тех монстров, которых я без особого труда убил за свою жизнь. Её движения… Они настолько непредсказуемые, настолько странные, что я теряю фокус: она делает петли, взмахивает копной волос, прыгает — всё без какой-либо системы, словно подчиняясь случайности. Это удивляет меня — в своей жизни я немного видел подобного. В девчонке явно есть что-то особенное. Впрочем, когда она бросается на меня со спины, я успеваю схватить её за капюшон. Она визжит и хихикает, болтаясь у меня в руке, и явно воспринимает всё это как игру — и это так странно после того, что я успел ей показать… Необычно. Теперь я могу её разглядеть — она не чудовище и не урод — просто девушка в коротком полосатом платье и зелёных колготках. Пара её зелёных глаз с разными зрачками восторженно смотрит на меня вместо того, чтобы расшириться в ужасе… и пара ромашек торчит из её волос. Я оглядываю её ещё раз. Она похожа на обычного физически крепкого человека, но судя по тому, что я увидел, она способна, при должных тренировке и оснащении, причинить немало неприятностей любому здешнему иномирянину… в том числе и мне. Я задумчиво спрашиваю у неё: — Если я разрешу тебе здесь жить, что ты за это будешь готова сделать для меня? — Что угодно! Хочешь, руку откушу? — и она немедленно впивается зубами в своё предплечье. Со стороны Флюга раздаётся короткий писк. Бросаю на него взгляд и поворачиваюсь обратно к ней. Она, подтянув колени к груди, жуёт свою руку, сосредоточившись на ней всем своим существом. Кажется, она не совсем безнадёжна. По крайней мере, с ней возможно договориться. Я поворачиваюсь к Флюгу и отпускаю её. Она шлёпается на пол и с интересом смотрит на меня, рука выпала изо рта, из ранок струятся ручейки крови. Похоже, о своём намерении отгрызть для меня свою конечность она уже забыла. — Она хороша. Я оставлю её. Думаю недолго и добавляю: — И не запирай её. Пусть бегает. Бросаю на неё взгляд, а затем отворачиваюсь и ухожу. Судя по звукам, Флюг уже поймал её (невооружённый — это всё-таки не про него, он не настолько глуп), прежде чем она успевает последовать за мной, несмотря на её яростное сопротивление — «Эй, красавчик! Шляпик!» летит мне вслед. Я бы с удовольствием понаблюдал бы за ней ещё, но я не должен показывать слабость, хватило уже того, что я вообще позволил сантиментам вмешаться в дело. Я чувствую неуверенность. Она похожа на Грина, когда он ещё был ребёнком. Он носил такую же яркую одежду и улыбался во все свои белые — прямо как у неё — зубы. А ещё — цветы. Грин любил цветы. Каким бы он был, если бы успел повзрослеть, интересно.

***

Деменцию можно назвать в чём-то переломным моментом — именно с её приходом особняк, который я раньше считал просто местом для проживания и работы, начинает превращаться в дом. Её нельзя назвать питомицей, приносящей уют — скорее уж неприятности и определённую порцию горько-сладких воспоминаний — но самого её присутствия хватает для того, чтобы моё жилище воспринималось мной как что-то больше, чем временная стоянка. Её голос будит меня и сопровождает меня ко сну, её вещи валяются по всему особняку, её рисунки можно найти в любом его углу — всё это придаёт ему обжитой вид и служит источником непрекращающегося раздражения, как хорошего, так и плохого, и это заполняет какую-то пустоту, оставшуюся во мне ещё с того времени, когда у меня была настоящая семья, а может, ещё до этого. Она не самое приятное для содержания существо — импульсивная, гиперактивная, вечно лезущая не в своё дело и обожающая меня до зубовного скрежета, в основном моего. Конечно, я использую это в своих целях как могу, и она в действительности оказывается временами полезной — как чрезмерно полную энтузиазма собаку, её можно послать выполнять самую грязную работу, и быть уверенным, что ради меня она сделает всё, что в её силах. Это не сильно облегчает мою работу, поскольку по пути она обычно успевает натворить немало бед, но позволяет её чем-то занять — помимо пары десятков хобби, которые у неё есть, и вражды с 5.0.5 — что совершенно необходимо, чтобы она не устроила хаос (и это мне тоже в какой-то мере нравится, ведь для этого постоянно приходится придумывать что-то новое). На 5.0.5 — юного синего медведя — я натыкаюсь в глубине нашего зверинца в то время, когда ему уже почти год. Когда я заставляю Флюга выложить, что это воплощение дружелюбия делает в моём особняке, он неохотно рассказывает об отложенном проекте c боевыми хищниками. Нечего и говорить, что 5.0.5 — неудавшийся образец. На вопрос, зачем он его оставил, он мямлит что-то об экспериментах, но на сей раз я подозреваю, что это не так — ещё ни одно экспериментальное животное на моей памяти не выглядело настолько счастливым спустя целый год нахождения в клетке, за исключением, может быть, Деменции — но та вся из себя представляет сплошное исключение, а медведь — психически совершенно обычный: боится страшного, радуется ласке и любит своего воспитателя — и похоже, это чувство взаимно. Проявив мягкость или небрежность — я сам не знаю — я не приказываю его устранить, и вскоре жалею об этом своём решении. Я начинаю время от времени находить медведя вне клетки, шатающимся вокруг Флюга, что меня раздражает, но каждый раз, когда я недовольно напоминаю тому, что пора уничтожить это бесполезное существо, он упрямо продолжает за него заступаться. В конце концов мне приходится самому подстрелить его из мобильного парализатора, чтобы оправдать его звание «экспериментального объекта», которое Флюг ему дал. Я мог бы и убить его, но 5.0.5 не опасен и причиняет минимальное количество неудобств, да и вообще, избавляться от мусора — не моя работа. Доктор, к тому же, кажется привязавшимся к нему, и я невольно проникаюсь сочувствием — в конце концов, у меня у самого есть питомица, которую Флюг, кажется, сам иногда не прочь усыпить — что мешает мне проявить немного такого же терпения? В конце концов я просто перестаю обращаться к Флюгу с приказом загнать меховое недоразумение обратно в клетку — мне надоедает. К тому же, я внезапно обнаруживаю, что медведь имеет пристрастие к чистоте и порядку, и я понимаю, что с его появлением поддержание особняка в приличном состоянии начинает занимать у меня меньше усилий. Я смиряюсь с присутствием 5.0.5 и нахожу свой способ сосуществования с ним; не проходит и полгода, как я обнаруживаю, что играю с ним, когда мне нечем заняться, а он привязывается ко мне чуть ли не так же, как ко Флюгу. И так оно и остаётся. Мой бизнес понемногу растёт, а моя жизнь меняется. Обстановка внутри особняка похожа на мой собственный дом, такой, каким он был в моём детстве, но всё остальное в моей жизни изменилось до неузнаваемости. Я занят так, как не был практически никогда, пустота в моём разуме, на которую я бы пожаловался всего несколько лет назад, заполнена до предела. Существа, с которыми я делю особняк, не похожи ни на что, с чем бы мне приходилось жить раньше, и для меня становится неожиданностью обнаружить, что, несмотря на все неудобства, которые они способны мне причинить, мне комфортно. Полуразумный ребёнок-медведь мягких душевных качеств и безумная человеческая девушка прекрасно вписываются в мою жизнь и делают её насыщеннее и богаче. В общем и в целом, если забыть о мелких придирках, мне не на что пожаловаться. Даже Флюг необычен тем, какое место он занимает в моём сознании. Технически он всё ещё мой раб, но я уже очень давно не делал с ним ничего такого, чего не сделал бы со свободной личностью, может быть, не совсем осознанно. Наверное, важность его для моего бизнеса заставила меня поумерить себя, но нельзя сказать, чтобы я делал это через силу — это вышло естественно, само собой. «Подчинённый» — из человеческого языка я узнаю это обычное слово, имеющее необычное значение, и я думаю, вот как можно нас назвать — «подчинённый» и его, парное слово, «начальник». «Босс» — иногда меня называет Флюг, и я думаю, что это правильно, потому что я не чувствую себя его господином. Это осталось в прошлом. Но одновременно — одновременно я думаю, что я привязался к нему — привязался, как впору привязываться к личному слуге. Я вспоминаю о том, как думал о том, чтобы забрать его с собой — но сейчас я должен признать, что это больше, чем желание иметь у себя качественную вещь. Возможно, это вещь, к которой у меня возникла сентиментальное чувство — не самая достойная эмоция, но та, с которой я готов тайно смириться. В конце концов, у демона могут быть слабости. Сам Флюг тоже расслабляется — похоже, он замечает перемену в моём отношении. Его обычная нервная манера никуда не уходит, но всё же его поведение кажется мне более размеренным, устоявшимся — и я рад этому. Мне приятно видеть, что я обеспечиваю гению подходящие условия для реализации своего таланта. В целом, когда в особняке становится более шумно, и бесконечные деловые встречи и игра на публику разбавляются вознёй двоих наших питомцев, а Флюг перестаёт быть нервным и дёрганым, мне становится более… уютно? Кажется, это называется так. Я замечаю, допускаю, что я, возможно… доволен своей жизнью. Она далека от идеала, таким, каким бы я его описал, но это не важно, потому что несмотря на все неприятности, проблемы, которые мне нужно решать ежедневно, она мне нравится. Цветы ещё временами беспокоят меня, но обычно они не слишком заметны, и в целом за делами я забываю о них. Никто из домашних или других существ не узнаёт о моей проблеме — я достаточно хорошо её скрываю. Растение перестало быть для меня настолько же важным, раздражающим, как тогда, когда мне было нечем заняться, кроме как беспокойством о нём, и я чувствую, что вполне готов прожить ещё долгое время, не уделяя ему большего внимания, чем оно того стоит. Я готов прожить ещё долгое время так, как живу, ничего не изменяя в своём доме. Удивительно, но чуть ли не впервые в своей жизни в течении долгого времени меня всё устраивает. Но тогда я ещё не знаю, что скрыто за этой идиллией.

***

В тот день — день, когда моя жизнь на Земле переворачивается вверх дном — у меня возникает неожиданный перерыв в делах, и это раздражает меня — мне почти полдня нечем заняться, кроме как гонять мячик для гольфа по кабинету и пялиться на свой собственный незаконченный портрет, пытаясь осознать, что я в нём упустил. Пространство перед особняком оккупировали грузовики, и Флюг вместе с командой роботов разгружает их — работа, в которой моё участие не требуется даже самым отдалённым образом. За годы, которые я провёл вне дома, я успел отвыкнуть от безделья, и оно не сказывается хорошо на моём настроении — чем дальше, тем неусидчивее я себя чувствую, сам не нахожу себе места. К вечеру желание что-то делать становится невыносимым, и я всё чаще возвращаюсь мыслями к инсинератору — новому оружию, проект которого Флюг должен мне сдать завтра. Я знаю, что к этому моменту работа у Флюга почти наверняка закончена — он настолько часто выполняет работу до срока, что меня даже начинает раздражать, когда это оказывается не так. В действительности мне не терпится взглянуть на проект, особенно учитывая то, что я предвижу большой спрос на него, особенно тех, у кого слишком моральные принципы или нежные нервы для того, чтобы уничтожать представителей других видов традиционными способами, включающими боль и кровь. Запах наживы раззадоривает меня, к тому же, мне интересно узнать об этой вещи побольше — Флюг упоминал, что она способна сжечь практически всё, что угодно, не задев окружающие предметы, правда ли это? Я заинтригован. В конце концов, когда все признаки деятельности Флюга затихают, а желание познакомиться с новым продуктом становится невыносимым, я отправляюсь на его поиски. Я нахожу доктора в большой химической лаборатории — он молча возится с какими-то бутылями и склянками — ничем, что выглядит важным для меня. Окликаю его. — Добрый… добрый вечер, сэр, — поворачивается ко мне Флюг. — Твой проект готов? — интересуюсь я. — Я думал, его нужно было приготовить к завтрашнему дню, — хмуро отвечает Флюг. Я огрызаюсь в ответ: — Надеюсь, ты предусмотрел возможность того, что он понадобится мне сейчас. — Разумеется. Он готов, лежит у меня, я могу вам его показать… Могу я только сначала… закончить со всем этим? — Флюг неопределённо машет рукой в сторону. В лаборатории — беспорядок, видимый невооружённым глазом. Сколько ему может понадобиться времени для того, чтобы убраться? Не слишком много, я думаю. Пожимаю плечами. — Валяй, но только быстро. Флюг кивает и отворачивается. Хватает со стола какую-то склянку. А потом спотыкается и падает навзничь с глухим шлепком и звоном разбитого стекла. Секунду он неподвижно проводит на полу, прежде чем дёргается и рывком поднимается на ноги. Срывает с себя халат и футболку. Кажется, в склянке было что-то неприятное, думаю я рассеянно, глядя на то, как он мечется по лаборатории. А потом я чувствую щекотку. Как будто на моём теле начинают расти цветы. Я совсем недолго пытаюсь сохранить для себя иллюзию того, что это не то, о чём я думаю. Кожу неприятно пронизывают корешки, чуждые моему телу, неспокойно шевелятся под одеждой — давно знакомое ощущение, но только в ином объёме... Я неверяще оцениваю площадь, которую они занимают, и верно — на раз вместо того, чтобы ограничиться одним-двумя местами, они единовременно и жадно захватывают всю грудь и сгиб левой руки. Я замираю в ужасе. Так много, в такое неподходящее время? Откуда? Почему именно сейчас? Мысль о том, что нужно скрыться, пока Флюг ничего не заметил, мелькает у меня, но тут он поворачивается ко мне, и я понимаю, что его кожа — грудь и левая рука… Все в белых мёртвых пятнах. Мне требуется всего секунда, чтобы два факта соединились в моей голове в один, щёлкнули, идеально подходя друг к другу по форме, и это так невероятно, так противоречит всему моему сознанию, но при этом так естественно и сразу объясняет всё, что у меня и мысли не возникает усомниться. Я поднимаю руку вверх, касаюсь цветов, успевших уже перебраться через край воротника, срываю и смотрю, чтобы убедиться, что это именно они. Вот оно что, вот почему... Меня вдруг одолевает ярость. Нет. Нет. Нет. Идиотская человеческая болезнь, эти флёрес аморис, эти соулмейты, это не могло, не должно было меня коснуться. Ненависть к цветам ударом из ниоткуда возвращается с удвоенной, утроенной силой — неужели я не выше этого? Я поднимаю взгляд на Флюга, а тот просто смотрит на меня, и, должно быть, он думает, этот человек сейчас думает, что я его… Резкое, непреодолимое желания убрать с себя эту мерзость захлёстывает меня, и мои руки сами смыкаются на стеблях и рвут, кожа наливается гадким теплом, но я не обращаю внимания, яростно соскребая с себя флёрес аморис. Закончив с грудью, дёргаю и закатываю рукав, едва отметив отлетевшую пуговицу, и вычищаю от растения сгиб руки. Я не думаю ни о чём кроме того, чтобы вырвать из своего тела каждый кусочек растительного паразита до последнего. Моя кожа рвётся и кровь брызгает во все стороны, но это мелочи — тело заживёт, испорченную одежду можно сжечь, лишь только цветы никуда не денутся, они вернутся — опять и опять, пока не сведут меня с ума. Они вернутся, снова и снова, каждый раз, когда человек порежется, ударится, прольёт на себя что-нибудь едкое, и он будет знать, что это отразится на мне, что на мне будут его следы, и это просто-напросто... отвратительно. Я не смотрю на Флюга, когда моё тело чисто. Он неподвижен и молчалив, и я не хочу видеть в его невидимом лице призрак презрения. Что я могу сделать? Я остро чувствую свою беспомощность, и это злит меня сильнее всего. Я резко разворачиваюсь и молча ухожу, с ожесточением чувствуя, как проклятые цветы начинают прорастать в моём теле снова.

***

Цветы не заживают, они ни на секунду не оставляют меня в покое, и меня мутит от этого ещё больше, чем обычно. Я рву цветы, сжигаю их, рву, рву, рву — мой рабочий кабинет и спальня наполняются горками растительности, которую я не позаботился обратить в пепел. Мне не становится от этого легче, но чувствовать растение на себе невыносимо, почти болезненно. Я практически не выхожу из апартаментов — никто не должен понять, в настолько жалкое состояние меня повергло моё открытие — клиенты, домашние… Флюг. Я не знаю, как произошедшее повлияло на Флюга, и первое время опасаюсь, что мой авторитет пошатнулся — но его поведение кажется неизменным: я не чувствую никакого неуважения, неловкости, даже никаких движений в мою сторону, словно тот даже не понял, что произошло — но как он мог не понять, если человеческая культура настолько пропитана влиянием цветочной болезни? С другой стороны, я и сам не слишком хорошо понимаю, какое значение имеет произошедшее. Убить его… это было бы так просто — и вся эта уродливая история, скорее всего, оказалась бы исчерпана — но я обрываю себя: разве он имеет какое-то отношение к тому, что именно я оказался жертвой цветов? Если это чья-то вина, то только моя: люди — естественные носители этой болезни, но что-то не так оказалось с моим телом (или разумом), что-то, что позволило ей захватить меня. Возможно, я в чём-то ошибся, возможно… В любом случае, хотя идея уничтожить корень проблемы досаждает мне, я не рассматриваю её всерьёз — Флюг мне нужен, а флёрес… что ж, приходится признать, что они, как бы они меня ни злили — всего лишь небольшое неудобство, плата за возможность владеть гением, покуда он не сломается — тогда пропадут и они. Мне требуется усилие, чтобы вытерпеть мысль, что мне придётся смириться с их присутствием, как бы они меня ни порочили, но в конце мне кажется, что я преуспеваю. Потихоньку я чувствую, что цветы слабеют. Стебли и листья подсыхают, вянут, опускаются, и хотя мне ещё не удаётся избавиться от них до конца, я ощущаю процесс выздоровления — скорее Флюга, чем своего. Так или иначе, с увяданием флёрес я чувствую, как последствия инцидента понемногу теряют своё влияние на меня, и моё настроение улучшается. Так происходит, пока не исчезают вообще, и я окончательно не возвращаюсь к тем, что кажется мне прошлой жизнью — к работе. Единственное, что меня смущает — инсинератор: он раздражает, и в конце концов я импульсивно сворачиваю его разработку. Мне не хочется вспоминать о той отвратительной сцене каждый раз, когда я отправляю какому-нибудь заказчику новую партию. Разумеется, в потере двух месяцев работы моего подчинённого нет ничего хорошего, но, с другой стороны, последние недели этих месяцев были тяжёлыми достаточно, чтобы мне не хотелось давать себе какого-либо повода их вспоминать. Лучше уж забыть об этом оружии. Но забыть мне не удаётся.

***

Цветы перестают расти на мне, но в какой-то момент я обнаруживаю, что по какой-то причине я не могу взяться и избавиться от всех засыхающих их останков, валяющихся там, где их никто кроме меня не может видеть. Это уже не те кучи, которые поначалу временами покрывали местами пол, словно бело-зелёные сугробчики, но трупы растений валяются под кроватью, под столом, по углам и вдоль стен, словно останки карнавала, словно вездесущее конфетти. Сначала я думаю о лени, но потом понимаю, что мне просто не хочется от них избавляться, что-то останавливает меня, когда я вижу их боковым зрением, ещё прежде, чем желание что-нибудь с ними сделать успевает сформироваться. Сначала я не понимаю, что в моём разуме у них возникло символическое значение, но чтобы осознать, что это значение имеет сходство с тем, которое им приписывает человеческая культура, мне требуется совсем мало времени. Почему я не могу позволить себе уничтожить следы заразы, которая по непонятной причине поселилась в моём теле, привязав меня к человеку? Почему случилось так, что именно этот человек оказался столько времени спустя, в таком отдалении от моего родного мира, моим лучшим рабом? Мне требуется смелость для того, чтобы протянуть руку и погрузить её в увядшие останки цветов, чтобы открыть себе дорогу к тому, чтобы задуматься о непонятных колебаниях и сомнениях, овладевших мной. Их нельзя объяснить просто отвращением и злостью на себя, стыдом, простым презрением к людям и одновременно тем, что я ценю Флюга как раба и не хочу, чтобы моя болезнь помешала мне использовать его так же, как раньше. Что-то из этого заставило меня вглядеться в цветы внимательнее, возникло что-то помимо отвращения и ненависти, какой-то извращённый интерес. Я даже не начал думать о том, как уничтожить заразу, хотя должен был бы, учитывая то, что её природа стала мне ясна. Это слегка меня беспокоит — мой разум так категорически отказывается от идеи уничтожить Флюга или даже от мысли, что цветы со мной не навсегда — только до тех пор, пока человек не умрёт: что же это означает? Я ненавидел цветы до самого того момента, когда я понял, что это флёрес аморис. Я не могу им проиграть только из-за этого факта, этого странного факта — но что в этом факте меня подкосило? Неужели то, что я стал жертвой человеческого недуга — или… Или это как-то связано с Флюгом? Я чуть было не отвергаю эту версию просто-напросто из принципа — но всё же то неприятное, намного большее, чем просто неловкость, чувство, которое терзало меня тогда из-за того, что он видел, заставляет меня задуматься. Почему именно он — вопрос всплывает снова. Какова была вероятность того, что мы встретимся, если произошедшее было просто случайностью? Я думаю об этом, и самое вероятное объяснение приходит мне в голову: это было связано с тем, что мы встретились. Не просто болезнь — трансвременная магия, предвидевшая нашу встречу. Магия соулмейтов. Соулмейт… Я думаю об этом и криво ухмыляюсь. Не знать о том, что это означает, проживая в человеческом мире, очень трудно — люди приписывают флёрес аморис слишком много мистического значения, считают их признаком того, что между теми, кого они объединяют, лежит особая связь, и нельзя не признать, что это суеверие, этот эффект ложного лекарства работает для них — люди вступают в отношения, влюбляются и проводят свои жизни вместе в большей части случаев. Но я знаю, что цветы не имеют никакого отношения к судьбе — они влияют на своих носителей, да, возможно, заставляют их влюбляться, да, но не предсказывают будущее — и ко мне это никакого отношения не имеет, я уверен. Это всего лишь ошибка магии. Я проверяю себя, наблюдаю за собой — и верно, Флюг не значит для меня больше, чем работник, да, исключительный работник, но не более. Но я продолжаю смотреть на него краем глаза и не могу перестать думать, не могу перестать спорить с мыслью, которую я уже отверг — что цветы могли в чём-то оказаться правы. И однажды, раскладывая пасьянс из сухих корней, лепестков и листьев, я внезапно понимаю, что ошибался. Я пытался не сдаться цветам, не поддаться их органической тяге, их манипулятивному влиянию, но на самом деле я проиграл им уже давным-давно. И случилось это в тот момент, когда я встретил Флюга. Во время нашей первой встречи, когда что-то неуловимое в этом человеческом существе заставило меня решить, что именно он — это тот, кто мне нужен, я не руководствовался голосом рассудка, я осознаю. У него не было никаких исключительных заслуг, ничего, что подтверждало бы, что именно он обладает тем интеллектом, на который я рассчитывал (пусть позднее он с лихвой превзошёл мои ожидания). Просто я был — мне потребовалось собрать всю свою смелость, чтобы произнести это слово — очарован им с того момента, как он попался мне на глаза. Честно говоря, даже если бы оказалось, что он годится только на то, чтобы украшать собой пространство, я бы согласился терпеть его в своём доме в этом качестве. Признаю, что меня сбило с толку то, что он не был традиционно красив, к тому же, он вскоре спрятался за всей этой одеждой, этим рабочим костюмом, и проявил себя таким полезным, что я начал считать, что мне нравится в нём только то, как он хорош в своей работе — но это было не так, всё это время это было не так. Я ложно ослеп к своим чувствам, не успев их рассмотреть, и не осознавал этого до сих пор. Но сейчас… Он был моим рабом, и обращался я с ним как с рабом — человеческие существа не заслуживают, не должны заслуживать большего. И всё же не моё восхищение, не его гениальность, нет, не время — он сам заставил меня смягчиться, и теперь он укоренился в моей голове глубже, чем флёрес аморис — не вылечить и не достать. Я ощущаю ужас и безвыходность. Почему из всех, кого я встречал, это именно человек? Самое немощное, жалкое из всех разумных существ, с которыми мне приходилось иметь дело. Чёртов раб. Мой раб. Цветы — это ерунда, я понимаю, что это всего лишь ерунда, всего лишь индикатор куда большей проблемы. Ведь я знал, всё это время этот ответ был у меня перед глазами — я бы мог от них избавиться, просто убив его. Но то, что они всё ещё здесь, спят под моей кожей, отражает сам факт того, что я не могу этого сделать. Я не могу с ним расправиться, и не только потому, что он всё ещё полезен, но в основном по другой причине. Я собираюсь с духом, чтобы мысленно озвучить её. Я влюблён в Флюга Слиса, человека. И я совершенно не знаю, что мне с этим делать.

***

Пребывая в состоянии стыда и растерянности, но одновременно и в новообнаруженной любовной лихорадке, я не могу ничем заниматься всерьёз; разговоры с клиентами не ладятся и планировать не получается — все мои мысли заняты другим. Что мне теперь делать? Мысль о том, чтобы убить Флюга, близка и далека, как никогда: я думаю об этом всё чаще и всё твёрже осознаю, что не могу этого сделать. Чем больше я о нём думаю, тем лучше понимаю, насколько прочное место он занял в моей голове и моей жизни всего за несколько лет. Что я буду делать без него? — нет, я знаю, что, у меня есть план на случай его смерти, я знаю, какими должны быть мои дальнейшие действия, но думать о самой этой возможности почти невыносимо. С другой стороны, что даже если я не буду его убивать? Для меня уже нет пути назад, всё, что я могу сделать — это стоять на месте, пытаться удержать себя в том состоянии, что было. Запихнуть порочное увлечение поглубже в себя и позволить всему прийти к своему естественному концу, ведь рано или поздно он… если я не приложу усилий… Нет, это тоже не выход. Выхода не видно, как бы я ни старался его разглядеть. Я в глубокой задумчивости всё время, и, пару раз сорвавшись на Флюга из-за каких-то, по сути, мелочей (впрочем, не всегда ли я так себя вёл?), я понимаю, что мне так противно его отчитывать, глядя при этом на очертания его узких плеч, что я просто трусливо от него сбегаю. Мысль о том, что я могу ему навредить, его потерять… Странно, как она вызывает во мне нерешительность и причиняет мне боль, подрывает обычный порядок вещей. Порядок вещей? Я начинаю думать об обстановке, в которой я живу. Всё ведь не так уж плохо, лучше, чем последние столетия. Я чувствую себя дома здесь, на Земле. Я далеко от родного мира, я живу другой жизнью. Я никогда не испытывал подобных чувств к другим демонам, и… какая разница, что «приличествует» такому демону, как я, а что нет? Я его соулмейт, да, это правда. Я ничего не могу в этом изменить, и не лучше ли тогда… поддаться? Меня словно бы окатывает волной. Поддаться… Поддаться тёмному искушению, сделать шаг вперёд и сделать кое-что немыслимое, нет, то, что правильно, и стать тем, кем должен был быть всё это время. То, чего я незаметно хотел, то, что мне запрещено делать, то, что правильно, как ничто другое. Стать его соулмейтом. Я думаю эту мысль долго, неверяще, и чем дальше, тем сильнее я уверен. Это самый простой и немыслимый шаг в моей жизни, и он так соблазнителен, так логичен, что не проходит и пары дней, прежде чем я наконец решаю. Я буду для него тем, кем должен. Я буду его соулмейтом. Когда я заканчиваю эту мысль, внутри меня разливается тепло, и я ощущаю, как мои сердца бьются чаще. Соулмейтом… Воспринятое всерьёз, это слово удивительной силы, волнующее и успокаивающее, словно ветер в парусах. Я полностью готов капитулировать перед ним — моё согласие было последним, что требовалось, чтобы завершить процесс — и вечная тьма, я готов к этому. Эти цветы — мои.

***

Я медленно иду по тёмным коридорам, собираясь с мыслями. Мне не хочется портить этот вечер спешкой. Нам некуда спешить: после всего того времени, что я потратил на осознание своих чувств, я могу позволить себе ещё немного потянуть. Я оставляю на себе меньше одежды, чем обычно — первый знак: я собираюсь принять его. Признаться, я никогда не рассматривал секс как священный ритуал, но у сегодняшнего акта любви должно было быть столько символического значения, что он мог бы рассматриваться как священное действо. Уверен, что людям бы такое толкование понравилось. Я чувствую смущение, но и облегчение одновременно: я был глупцом, но сейчас я должен наверстать упущенное — Флюг больше не будет один, и его человеческая нужда в близости его соулмейта будет удовлетворена. Я делаю благородное дело, разве не так? Я слегка волнуюсь — но и предвкушаю предстоящее: это так отличается от всех моих предыдущих опытов, когда я делил постель только с себе подобными, оправдывая это только слабыми пародиями на отношения или любовь. Теперь же всё по-другому, более реально и… удивительно. И с этого момента я готов окунуться в эту странную связь с головой. Тихо подхожу к его комнате. Открываю дверь и зажигаю свечи — в их свете Флюг слегка приподнимается в кровати. На нём белая футболка и лёгкие штаны в полоску; пакет помят со сна. Я закрываю за собой дверь и направляюсь к нему. — Сэр? — неуверенно говорит он. Но я молчу — ситуация не требует слов и больше не требует притворства. Он отодвигается, но я беру его за плечи и приближаюсь к его лицу. Облизываю губы; надавливаю, заставляя его лечь — расслабься — а затем забираюсь в кровать сам, поверх него. Он зачарованно подчиняется мне, может быть, в неверии или слегка испуганно. Я беру его за подбородок, успокаивающе провожу пальцем по линии челюсти. Он слегка дрожит, но я уверен, что это скоро пройдёт, как только он поверит, что это реальность, что это происходит на самом деле. Я сам ощущаю себя немного ирреально — вот он, передо мной, так близко, как давно уже не был — уязвимый и живой. — Сэр?.. — шепчет он. Я не могу ждать. Его футболка рвётся под моими когтями — мне не терпится увидеть, как он выглядит под одеждой, за которой он прячется уже так долго, и я не сдерживаю себя, сметая её со своего пути. Открывшееся мне тело странно красивое до того, что моё дыхание перехватывает; он худой, узкоплечий, и кожа его бледная, с россыпью тёмных родинок; весь он кажется таким лёгким и хрупким, как птичья кость — мне хочется прикоснуться, но одновременно я боюсь, как бы он не сломался в моих небрежных руках. Красные рубцы, оставшиеся на нём после того, как он пролил на себя кислоту, вовсе его не портят — наоборот, мне вдруг кажется, что это удивительно красиво — метки, которые никогда не исчезают с твоей кожи, следы, которые никогда не проходят, и которые нельзя убрать силой воли. Я чувствую лёгкую тянущую зависть к нежности человеческой плоти, фиксирующей, словно фотоплёнка, всё, что с ней происходит. Наклоняюсь вниз, чтобы коснуться рубцов, смакую их ребристую плотную поверхность, слышу, как он тихо втягивает воздух. Прохожусь по выступающим ключицам, тонкой коже его шеи, и под моим языком — его учащённое сердцебиение. Прижимаюсь к нему. Близость к его горячему телу пробуждающа, желанна, и словно живительное тепло в ледяной пустыне, заставляет оттаивать что-то замёрзшее и забытое во мне. Одежда не имеет здесь ценности, я разрываю её безжалостно — Флюг, в конце концов, может позволить себе другую — и осматриваю его снова. Он лежит подо мной неподвижно и покорно, почти ожидающе. Я понимаю, что хочу его поцеловать. Отрываю кусок пакета и наклоняюсь к его рту, оглаживаю его таз и бедро, касаюсь паха. Пальцы пробегают по нему, по мягкой коже сквозь тонкие волоски, запоминая ощущение, поглаживая и надавливая; его рот — влажный и несопротивляющийся, затуплённые зубы расступаются перед моим языком. Я целую его долго, глубоко, медленно, наслаждаясь запахом его тела и мягкой тишиной. Происходящее завораживающе и прекрасно. Белые цветы — вот что привело меня сюда, белые цветы — всё, что может быть зафиксировано на моём теле, хотя бы на время, и я понимаю, что отчаянно хочу на себе эти метки, поэтому в ответ на его движение я отрываюсь от него — укус за ключицу, руки сжимаются на плечах — и я удовлетворённо чувствую, как листья щекочут мне шею и руки, робко пробиваясь сквозь кожу. Смотрю в его глаза и наклоняюсь, чтобы зализать ранки, смыть ярко-алую кровь с его бледной кожи. Его дыхание быстрое и резкое, когда я собираю солёные капельки с его груди и плеча — и я понимаю, я тоже едва ли могу дождаться продолжения. Я убираю свою одежду и прижимаюсь к нему; мне не хватает рук для того, чтобы касаться его, и я без колебаний создаю новые; глажу и сжимаю, дразняще провожу когтями по коже; кусаю — целую и зализываю его раны, рубцы на его шее и груди. Ладони невольно сжимаются на его теле, когда в мой пах почти сам собой перестраивается под него, обволакивая и проникая, награждая меня волной давным-давно уже не испытываемых ощущений; он изгибается, и я сжимаю пальцы (цветы щекочут в боках и плечах — насколько нежная плоть!), чтобы успокоить его. Когда он расслабляется, я притягиваю его к себе, обнимаю за шею и двигаюсь. Это… невероятно. С моих губ немедленно срывается стон. Удивительно, невозможно, реально, так, как не было ещё никогда. Я не знаю, что отличается, но это гораздо лучше, чем всё, что было прежде, возможно, из-за того, как я люблю это тело подо мной, этого человека; возможно, это магия цветов. Всё что я знаю — это то, что не хочу отрываться от него, не хочу останавливаться и не хочу оставлять его — ни за что, никогда. Где-то в середине я стаскиваю с его головы пакет и наконец вижу его лицо полностью. Его глаза закрыты, а лицо кажется сосредоточенным, и мне немного смешно, но в то же время приятно видеть красоту его черт, которая так давно была от меня скрыта. Прикасаюсь к его щеке, отрывисто целую его лицо и шею, и вонзаю в его кожу зубы, оставляя на себе всё больше и больше следов нашего единения. Скоро глаза томно приоткрываются, и я обнаруживаю, что они карие и грустные, отмечаю этот факт в памяти в бездумной страсти. Когда он начинает толкаться в меня, навстречу мне, я думаю смутно, сквозь жар его движений, что мне нравится его наслаждение, что всё пошло как надо, и это только больше меня распаляет. Его тело горячее и движения сдержанны, и он мой, мой, мой, мой. Когда тело Флюга изгибается в экстазе, его лицо делается почти страдальческим — но я знаю, уверен, что это не так. Кровь бушует в моих венах, страсть приближается к своему пику, и скоро подводит меня к концу. Закончив, я отрываюсь от него неохотно и тушу свечи, а потом двигаю его и ложусь рядом; его мокрое тело безропотно повинуется мне. Когда я лежу рядом без сил, я пытаюсь вспомнить, когда мне в последний раз было так хорошо. Я совершенно умиротворён. Все пути к отступлению отрезаны, если я о чём-то и жалею, то последние капли этого чувства выкипают и улетучиваются прочь. Острое плечо Флюга упирается в моё. Он до странного тихий; я полагаю, что он без сил, но я не собираюсь чего-либо от него требовать сейчас. Пусть он подумает над произошедшим, ведь это наверняка было сюрпризом для него. Я готов его подождать. Я провожу рядом с ним около часа, и за это время он ни разу не шевелится. Когда я бесшумно поднимаюсь и ухожу, его глаза закрыты, а дыхания почти не слышно.

***

Я каталогизирую ростки на своём теле; бело-зелёное, разрушающее мою любимую черно-красную гамму, не вызывает у меня больше того отвращения, которое неизменно возникало у меня при его появлении раньше. Я полностью умиротворён — чувство, которого мне не приходилось испытывать так давно, что я уже и забыл, когда это было в последний раз. Нежно касаюсь листьев и лепестков, и осознание их живости приятно почти до боли резонирует с тем, насколько живым я сам себя сейчас ощущаю. Я чувствую глубокое удовлетворение свершившимся фактом: я принял Флюга и его цветы, я поступился огромной частью своей жизни, частью, которая так сильно сковывала меня раньше, и теперь самые конфликтующие части моего сознания пришли в прекрасную гармонию. Отказ от норм, принятых в моём обществе, дарит мне чувство странного освобождения. Мне больше не надо думать, достоин ли человек меня — я уверен, что Флюг достоин, и я с радостью принимаю его жизнь, как дар. И теперь я знаю, я готов точно пообещать, что распоряжусь этой жизнью так мудро, так хорошо, как только смогу. Теперь моя забота о нём полностью оправдана, и я буду заботиться из всех своих сил, я вложу в него всё, даже — вздыхаю от удивления своей готовности — даже если это поставит крест на моём бизнесе. Не прямо сейчас, возможно, но в конечном итоге. Я лениво задумываюсь о том, что мы всё же будем сейчас делать, и прихожу к выводу, что следует оставить всё как есть. Когда я уйду отсюда, я заберу его с собой, и официально он будет моим слугой, а неофициально… Я ощущаю улыбку на своих губах. Будущее видится мне смутно, но оно окрашено тем же тёплым чувством, что сопровождало меня с тех пор, как я коснулся Флюга сегодня ночью, и это восхитительно. Он будет со мной так долго, как только я смогу это обеспечить, и бессмертие… Теперь я наконец могу без угрызений совести дать ему бессмертие. Мысль о смерти Флюга вдруг вызывает неприятный укол. Сколько он ещё проживёт, полстолетия? Это так мало. Нужно поспешить, пока его тело не начало разваливаться; теперь, когда я наконец перестал искусственно ограничивать его важность в своих глазах, я понимаю, что не могу допустить его смерть, покуда я жив сам. Я не знаю, что будет дальше и куда закинет меня жизнь, но я уверен, что хочу быть с ним и только с ним так долго, как только могу. «Пока смерть не соединит нас», — говорю я человеческую клятву и тихо смеюсь.

***

Раздумья не оставляют меня на протяжении нескольких часов, и под утро я обнаруживаю, что бодрствую и мне совершенно не хочется спать. В действительности, мои мысли продолжают возвращаться к моему соулмейту — я хочу вернуться к Флюгу. Вчерашняя ночь была прекрасна, но я хочу поговорить с ним. Я хочу встретить с ним рассвет. Но когда я наконец встаю, преодолеваю расстояние до его комнаты и открываю дверь, его кровать пуста. Он и не в ванной — дверь туда открыта, и свет выключен. Флюга нет нигде в непосредственной близости. Возможно, он в какой-нибудь лаборатории, думаю я. Ещё довольно рано, но это в его характере — рано подняться или засидеться допоздна, чтобы поработать. Возможно, ему нужно было подумать… Да, это вполне вероятно. Произошедшее, должно быть, стало потрясением для него — да я бы и сам пару суток назад был бы ошарашен, если бы мне сказали, что произойдёт. Столько изменилось всего за одну ночь — и для него, и для меня. Наверняка ему нужно было спокойное место, возможно, что-то, чем можно занять руки, пока он раздумывает. Работа для того, чтобы отвлечься. Да, в этом весь Флюг. Его любимая физическая лаборатория на третьем этаже первой приходит мне в голову. В свободное время, если он не уходит в город и не нянчится с 5.0.5, он, как правило, идёт туда. Я неспешно направляюсь в её сторону. Когда я прихожу, дверь плотно закрыта, но не заперта. Я вхожу и сразу вижу Флюга. Он стоит, полностью одетый, но без пакета, ко мне спиной, оперевшись на стол; его голова опущена, и меня почему-то пронизывает чувство какого-то несоответствия, тревоги. Я смотрю на него секунду, а потом окликаю: — Утро. Он поворачивается ко мне с опущенной головой, и мне на мгновение кажется (я надеюсь), что он просто смущён, но когда он поднимает бластер к своему виску, я понимаю, что он собирается сделать, почти интуитивно. Холодная волна проходит по моему телу, и внезапное, паническое понимание пронизывает меня — я что-то сделал не так, я чего-то не учёл, чего-то не знал, в чём-то ошибся. Зачем ему убивать себя, прошло так мало времени, что могло такого случится этой ночью, ведь вчера днём всё было в порядке, пожалуйста, пожалуйста, подожди... — Флюг, не делай этого, не на!.. — но он смотрит в мои глаза, его лицо бледное и страшное, и прежде, чем я могу что-либо сделать, нажимает на спусковой крючок. Струя пламени обнимает его, с головы до ног, и то, как я бросаюсь вперёд, как перемахиваю через стол, вызвано уже просто отчаянием, слишком далеко, я не успеваю, руки пронизывают горячий пепел. Я падаю на колени. А потом что-то начинает съедать меня изнутри. В первые секунды мне кажется, что это шок отбивается ощущениями в моём теле, но под моей кожей шевелится что-то знакомое, растёт, пробивает себе дорогу наружу, в неизвестном мне ранее объёме, голодное и зелёное. Моя кожа медленно усеивается тонкими ростками, а плоть пронизывается корнями, сильными, жадными, всепоглощающими; ни один кубический сантиметр моего тела не остаётся незатронутым, и я понимаю — это флёрес аморис… и это конец. Я был неправ, вдруг понимаю я, полагая, что цветы не способны съесть меня — потому что сейчас я сам чувствую, что моё тело неспособно теперь с ними бороться, их слишком много, слишком уверенно они берутся за дело, как будто они только и ждали повода для того, чтобы меня уничтожить. Чувствую вдруг желание рассмеяться — так вот что они умеют, эти флёрес. Это не просто паразиты, они пронизывают твою жизнь до самого тла, они — это действительно твоя судьба, и они связывают существ так крепко, что сама смерть неспособна их разлучить. Мои пальцы зарыты в пепел, и я словно бы на экране вижу, как из них, как из плодородной почвы в ускоренной съёмке, выходят нежные, безжалостные округлые листочки моей гибели. Моё горло, глаза, уши забивают стебли, и я чувствую неудержимый страх, который я опознаю как страх смерти. Я никогда не боялся смерти, я думал, что не могу умереть, но теперь я вижу, я знаю, что это — реальность, и я больше ничего не могу сделать. Но ужас длится недолго. Когда мускулы больше не держат меня, и я падаю, с исчезновением последней тени контроля мой страх пропадает тоже, испаряется в болезненном уюте беспомощности, пронзившим меня вместе с корнями. Я лежу лицом в пепел, стебли обнимают меня, и за ненадобностью я отпускаю боль. Странная мысль пересекает рушащийся мир, может быть, из-за того, что стебли разрывают мою способность к мышлению, пронизывая мой отчаянно сопротивляющийся мозг — может быть, пару минут назад я и потерял Флюга, но цветы… они свели нас, и они позаботились о том, чтобы мы больше никогда не расстались. Флюг мог уйти, но он… Он забирает меня с собой. И в последнем проблеске рассыпающегося сознания я думаю, что если так надо, если так нам действительно было суждено, я готов за ним последовать.