Прежде, чем успеешь сказать «Джек Робинсон»

Прежде, чем успеешь сказать «Джек Робинсон» — английский эквивалент русской поговорки «не успеешь и глазом моргнуть». Среда — обычный день недели. Обычный рабочий день недели, и без пяти минут девять я останавливаю служебную машину возле дома своего начальника, старшего инспектора Тома Барнаби. Идеально подстриженный газон — его рук дело. Выхожу из автомобиля, поправляю галстук, стучусь. Дверь открывается мгновенно — из окна, небось увидел, как я подъехал. Застёгивает пуговицы на рубашке, серенькой такой, в тонкую синюю полоску. Это подарок его жены, Джойс, уж я-то знаю. — Входи, Трой, дай мне пару минут, доем завтрак — и поедем, — а на кухне полнейший бедлам. Посуда немытая, к сковородке прилипли остатки яичницы, на кухонном столе пятно круглой формы — не иначе, горячую кружку с кофе ставили. — А миссис Барнаби дома? — спрашиваю так осторожно, а сам продолжаю дальше осматриваться. Кухонное полотенце испачкано чем-то смутно напоминающем малиновое варенье, прихватки валяются возле мойки, а не висят на аккуратных крючках, из-под пакета с молоком натекла маленькая симпатичная лужица. — Джойс уехала, моему тестю понадобилось освежить в памяти старые добрые времена, и они спешно направились в Брайтон, — отвечает шеф. — А Калли где? — приправы стоят открытыми, ложки и вилки лежат вперемешку, а из рыбьих костей кто-то построил маленькую пирамиду Хеопса. И я даже догадываюсь, кто бы это мог быть. — Калли с Николасом поехали в Лондон на премьеру «Двенадцатой ночи» польского театрального режиссёра — с таким именем, что язык сломаешь, пока выговоришь, — говорит шеф, и, зажав в зубах утреннюю газету, жестом показывает мне: «Пойдём». Мне Калли нравится. Привлекательная, смешливая. И чего она в этом своём Нике нашла? Она когда улыбается, невозможно не улыбнуться в ответ. Наверное, наследственное. Но на миссис Барнаби Калли похожа больше, чем на отца. Уж внешне так точно. И это наверняка к лучшему. Только садимся в машину, как у шефа звонит телефон. Выслушивает внимательно и молча, говорит в трубку «спасибо» и нажимает кнопку отбоя. — Повременим с заездом в управление. В Мидсомер Мэллоу нашли очень подозрительный труп, — киваю со знанием дела. Труп так труп. А то, что подозрительный — это ничего, и не такие дела раскрывали. Как бы странно это не звучало, но сегодняшний покойник меня порадовал. Ни тебе горла перерезанного, ни отрубленной головы, ни огнестрельного ранения. Просто тело в кресле перед телевизором. Только вот почему-то голое. И мужское, хотя пол значения не играет. — Покойного звали Аарон Саттон, тридцать пять лет, — говорит Барнаби, пошептавшись с одним из констебелей. — Он жил один? — смотрю на начальника взглядом а-ля Джон Ватсон при Шерлоке Холмсе. — Думаю, что да. Но позже стоит поговорить с соседями. Джордж Баллард скоро подъедет взглянуть на труп, а я побеседую пока с экономкой мистера Саттона — это она обнаружила его бездыханное тело. Сходи наверх, посмотри в спальне и в ванной, вдруг найдёшь что-то интересное, — и я поднимаюсь по скрипучим ступеням на второй этаж. Дом старый, давно не ремонтировался. Смотрю на обои с нарисованными белыми и красными розами — ну прямо Ланкастеры и Йорки! В гостиной моей бабушки по материнской линии были точь-в-точь такие же обои, купленные где-то в середине сороковых годов. Дедушка говорил, что будь его воля, вместо них на стенах были бы изображены сцены второй Опиумной войны. В ванной нет ничего особенного. Все гели и шампуни выстроены по линеечке, коврик абсолютно сухой, в помещении пахнет цитрусовым освежителем воздуха, и нигде нет ни капли воды. Беру в руки тюбик с кремом для бритья и поражаюсь цене, наклеенной на него сбоку. Нет, конечно, у меня не такая уж и маленькая зарплата, на жизнь хватает, но покупай я себе такие вот штуки, питаться мне пришлось бы исключительно консервированными бобами, а книги читать — при свете одинокой свечи. Хоть я и утрирую, но та сумма, которую мы нынче платим за электричество, кого угодно в гроб вгонит. Жаль, что это будет не правительство во главе с Тони Блэром. Спальня поражает огромной кроватью с балдахином. Алое постельное бельё, лепесток розы около шкафа и дорогой парфюм от Герлен, которым пахнут даже тяжёлые тёмные шторы. Если у покойного не было накануне вечером свидания, то я готов съесть свою голову. Натыкаюсь взглядом на фотографию в рамке: рыжеволосый мужчина обнимает за плечи худенькую, невесомую даже на вид, молодую женщину, а на заднем плане видны золотистые поля и крошечная точка-трактор. Рыжеволосый — это Аарон Саттон, покойный, а улыбающаяся красавица может быть и подругой, и женой. Маловероятно, что это родственница, сестра, например, если только она не красит волосы в иссиня-чёрный цвет. Под кроватью чисто, ни пылинки. В ящиках комода свежевыглаженное белье — наверное, экономка постаралась, — а вот тонкий, твёрдый на ощупь конверт, лежащий под стопкой одинаковых джемперов, вероятно, спрятан сюда хозяином дома. В конверте, распечатанном кем-то до меня, лежат три фотографии. Не поймите неправильно, я не гомофоб, хотя Барнаби и считает меня таковым, но ведь любить женщин как-то естественней, нежели любить мужчин. На всех трёх фотографиях Аарон Саттон стоит или сидит рядом с пижонистым вертлявым брюнетом, прижимаясь к тому бедром или положив руку ему на коленку. Голубее просто не бывает. Перепрыгиваю через три ступеньки сразу, размахивая фотографиями. — Сэр, посмотрите, что я нашёл! — передаю снимки начальнику, а тот одним глазом на них только и взглянул. — Хорошая работа, Трой, — как будто я собака. Какой-нибудь терьер, который принёс хозяину подстреленную утку. А шеф уже подскочил к Джорджу Балларду, нашему судмедэксперту. Хороший мужик, только вы не подумайте ничего, я о его профессиональных качествах говорю. Я не из этих, женский пол меня привлекает больше. Точнее, только женский пол меня и привлекает. И вот пока Барнаби беседует с Джорджем, я по сторонам глазею. У покойного целая коллекция лебедей. И из ткани, и из керамики, и из стекла и дерева, даже из слоновой кости есть. Штук двадцать на каминной полке стоит. А рядом — бутылка бренди. Видно, что для себя, а не для гостей. Наполовину пуста. Или наполовину полна? Философский вопрос, я серьёзно. Почти как про курицу и яйцо. Ещё со школы меня это мучает, что раньше появилось. Ведь если рассуждать логически, то… — Трой, — Барнаби незаметно подкрадывается сзади, — Джордж назвал причину смерти. Вам это интересно? Или предпочитаете общество неодушевлённых предметов? — ехидным таким тоном спрашивает, и я чувствую, как его губы почти касаются мочки моего уха. — Интересно, — говорю, поворачиваясь в сторону шефа, — как же он умер? — Через Аарона Саттона прошёл мощный разряд тока. Джордж обнаружил крошечные метки на всём теле убитого. В ванной что-нибудь нашёл? — Нет, сэр, — отвечаю, — абсолютно сухо везде. А вы считаете, это произошло именно там? — Пока не знаю, — шеф задумчиво потирает подбородок. — Но почему он обнажён, вот это загадка. Из управления вызвали специалиста по электрике, может, он что-нибудь обнаружит. — А что говорит экономка? — Говорит, что последний раз видела мистера Саттона вчера утром, тот собирался в Коустон на деловую встречу. — А про семью вы спросили, сэр? Про гостей? Барнаби смотрит на меня как на что-то невероятно забавное, но при этом чертовски глупое. — Спросил. У покойного есть жена, живёт в получасе езды отсюда. Гостей экономка не видела ни разу, но говорит, что наверняка кто-то появлялся, судя по количеству грязной посуды и пустых бокалов из-под вина, да и пепельницы иногда были полны окурков, хотя сам Саттон не курил. Ага. Ясно, какие к нему гости приезжали. Тот самый пижонистый брюнет с фотографий. — Пойдёмте, Трой. К соседям заглядывать бессмысленно: миссис Давенпорт рассказала, что ближайшие дома сейчас пустуют, хозяева разъехались в отпуска, а приходящий садовник бывает здесь только по понедельникам и субботам. Так что попытаемся встретиться с женой мистера Саттона. — Есть, сэр, — говорю, а сам всё про брюнета думаю, подозрительный он какой-то. Стоило выйти из дома, как из-за поворота выныривает новёхонький синий «Фиат». И тормозит прямо в паре дюймов от меня. Угадайте, кто за рулём? Тот самый подозрительный тип. — Что здесь происходит, — спрашивает, — кто вы? — Старший инспектор Барнаби, полиция Коустона, — говорит шеф. — Сержант Трой, — говорю я, а он так на меня смотрит, будто я мелкая мошка, прилипшая к ветровому стеклу, и саркастичным тоном замечает: — Это сразу видно, что сержант, — и губы презрительно кривит. А на шефа прямо не отрываясь глядит, каждую деталь подмечает. И отсутствие щетины, и обручальное кольцо на пальце, и то, во что шеф одет. — А кто вы? — спрашивает в свою очередь Барнаби. — Левишем Муркок, я друг Аарона. С ним что-то случилось? — Случилось. Он мёртв, мистер Муркок, — и шеф его тоже рассматривает, даже голову набок чуть склонил. — Не может быть! Это убийство? — а я вижу, как он украдкой на часы смотрит. — Точно сказать пока нельзя, но вероятность того, что мистеру Саттону помогли уйти из жизни, весьма высока.  — А вас назвали Левишемом в честь одного из районов Лондона? — спрашиваю. — Нет, — отвечает, — в честь дедушки. А ваш галстук всегда так безобразно смотрится? Шеф стоит, чуть не фыркает от смеха. Обидно. — Мистер Муркок, когда вы видели Аарона Саттона последний раз? — В понедельник вечером, я заезжал к нему с образцами. — Образцами чего? — Образцами плитки для ванной комнаты. Я дизайнер по интерьерам, — и заявляет это таким важным тоном, словно его Королева званием рыцаря наградила. — Где вы были вчера в промежутке с девяти вечера до трёх часов ночи? — Дома, в Коустоне. И нет никого, кто мог бы это подтвердить. Алиби у меня не очень-то убедительное, не правда ли? — а сам всё продолжает на шефа пялится, будто тот выставочный образец на ярмарке красивых мужчин. Педик. — Вы не знаете, кто мог желать его смерти? — Об этом вам лучше поговорить с Оливией, женой Аарона. Уж ей-то его смерть точно на руку. — Спасибо, мистер Муркок. Оставьте констеблю ваши контактные данные, чтобы мы могли с вами связаться, — говорит шеф, а педик этот улыбается ему и только что не мурлычет. — Вот вам моя визитка, — протягивает бумажный прямоугольник шефу. — Я всегда на связи, звоните в любое время. Надо было ему штраф за превышение скорости влепить, чтобы не раскатывал тут таким напыщенным. В районе Сохо таких полно, тех, кто ищет, кто бы их угостил дармовой выпивкой. Одно слово — пидоры. Шеф вертит в руках визитку, а потом встряхивает головой и объявляет мне: — Ну что ж, пора нанести визит миссис Оливии Саттон, Трой. Обычно шеф издевательские шуточки отпускает насчёт того, как я вожу машину, а тут сидит, думает о чём-то. Задави я сейчас белку, он бы даже глаз не поднял. Правда, когда я нужный поворот пропускаю, шеф чуть хмурит брови. Он всегда так делает, когда чем-то недоволен. Мне об этом лучше других известно. На пороге особняка нас встречает темноволосая женщина, которую на снимке, висящем в спальне, обнимал покойный. — Миссис Оливия Саттон? — спрашиваю я. — Вот ещё, — хмыкает та, плотнее запахивая короткий махровый халат, — упаси Бог от такого счастья. — Полиция Коустона, — показывает своё удостоверение шеф. — Мы можем войти? — Проходите, — машет рукой с зажженной сигаретой в глубину дома. — Оливия в библиотеке, я её сестра, Виктория. Оливия Саттон оказывается полноватой блондинкой, с ярко накрашенными глазами и ногтями, такими длинными, что можно их вместо ножей для нарезки хлеба использовать. — Миссис Саттон, мы хотели бы поговорить с вами о вашем муже. — С ним что-то случилось? — Оливия Саттон хватается за сердце. — Боюсь, у нас для вас плохие известия. Ваш муж был найден мёртвым в своём доме в Мидсомер Мэллоу, — шеф умеет преподносить такие вещи, меня это в нём восхищает. — Его убили? — дрожащим голосом спрашивает Оливия Саттон. — Мы предполагаем, что это так. Оливия вскрикивает и прикрывает рот рукой. А сидящая в глубоком кресле Виктория яростно ввинчивает окурок в пепельницу и заявляет: — Я бы его и сама прикончила, — и при этих словах миссис Саттон начинает плакать. — Оливия, — говорит её сестра, — не смей реветь. Вспомни, сколько неприятностей доставил нам твой ненаглядный муженёк. С радостью бы познакомилась с его убийцей, избавил нас от лишних хлопот, — а миссис Саттон продолжает рыдать. — Кому переходит всё имущество мистера Саттона после его смерти? — Мне и Виктории, а часть идёт на благотворительность, — всхлипывает Оливия в кружевной голубой платочек с вышитой монограммой. — Кем был ваш муж по профессии? Виктория успевает ответить раньше сестры: — Лодырем и бездарностью, но мнил себя скульптором и художником. — Не слишком-то у вас ним были теплые отношения, мисс… — Мисс Хоуп. Хотите знать, почему? Потому что спал он со мной, женился на Оливии, но упорно продолжал путать спальни. А потом появились его «мальчики». Представляете, сколько слухов о нас ходит по деревне?! — Сержант Трой обнаружил в спальне покойного вашу с ним фотографию, –говорит Барнаби. Виктория поджимает и без того узкие губы. — Сентиментальный кретин. Поищите получше, у него есть и более пикантные фотографии с его так называемыми друзьями. Тут миссис Саттон не выдерживает. — Заткнись, Викки, ради всего святого, заткнись! — Где вы были вчера в промежутке с девяти вечера до трёх часов ночи? — задаёт свой обычный вопрос инспектор. Виктория удовлетворённо морщится и зажигает вторую по счёту сигарету. — Я была в Коустоне на концерте симфонической музыки, затем отправилась в ближайший паб, откуда ушла в половине второго с симпатичным блондином, являющегося по совместительству сотрудником парковочной полиции. Я дам вам его адрес и номер телефона, чтобы вы могли это проверить. Оливия Саттон разглаживает на коленях своё шерстяное платье. — До часу ночи я играла в бридж с подругами по колледжу здесь, в доме, потом все разошлись, и я легла спать. Я принимаю снотворное, поэтому сплю как убитая, — поняв смысл сказанной ею фразы, миссис Саттон пускается в плач снова. Теперь нужно проверить слова женщин покойного Саттона, и дело с концом. Хотя я по-прежнему подозреваю этого Муркока. Как говорится, горшок называет котелок черным, хоть сам и небелее. У Левишема Муркока алиби нет вовсе. Но я его подозреваю не потому, что он гей, а потому что он мне просто не нравится. Я, всё-таки, не такой уж и гомофоб. Нет, ну правда. В управлении на меня тут же сваливается гора бумажной работы, да ещё и алиби подозреваемых мне же достаётся проверять. Симфонический концерт и паб, алиби сестры миссис Саттон, прямо-таки даже доказательств не требует. Мужчина, с которым она провела ночь, с радостью подтверждает этот факт, и, вспомнив Викторию, я понимаю, почему. С алиби самой миссис Саттон тоже никаких проблем. Однокашницы, которым я звоню, говорят, что миссис Саттон никуда не выходила и была в хорошем расположении духа из-за удачной покупки старинного дубового столика. Но вот с Муркоком незадача. Даже если он убил Аарона Саттона, то неясен мотив. Сообщаю новости шефу. Барнаби на минутку задумывается, а потом выдёт: — Чувствую, это будет одно из самых лёгких дел в нашей практике, Трой. — А мотив, — спрашиваю, — почему он пошёл на убийство, ведь на это не было никаких видимых причин? — Мистер Саттон был не разведён, что, если он решил вернуться в лоно семьи, а у Левишема Муркока уже были планы на его счёт? — Муркок не производит впечатления человека, который склонен к серьёзным отношениям. — Вы, — говорит Барнаби, — слишком молоды, Трой, а потому слишком агрессивны. Он просто вам неприятен, и вы от этого никак не можете абстрагироваться, а в нашей работе это одно из главных качеств. Я не умею абстрагироваться, подумать только! Надеваю куртку, сухо прощаюсь с Барнаби, и уже на пороге он меня окликает. — Гэвин, не составите мне компанию за ужином? Как-то непривычно оставаться без Джойс и Калли. И я чувствую, как мои губы расползаются в глупой улыбке. Вроде бы ничего такого не произошло, а на душе становится легко и тепло. — Да, — говорю, — с радостью, сэр! — Вот и отлично, я приготовлю запечённого тунца с лимоном. Ненавижу рыбу. В запечённом виде — в особенности. Она ведь такая склизкая, с чешуйками, которые непременно прилипают к зубам, если рыба плохо почищена. И ещё в ней косточки и кости. Если большие кости можно вытащить и положить на край тарелки, то мелкие настойчиво колют язык и царапают дёсны. Но ради встречи с шефом в неформальной обстановке я смогу пережить даже тунца. Когда я прихожу в дом семьи Барнаби, шеф встречает меня с каким-то смущённым видом. — Видите ли, Трой, я забыл вытащить тунца из холодильника, поэтому придётся нам с вами довольствоваться сосисками в тесте с красным луком. Сосиски в духовке, тесто я уже начал готовить, — и показывает руки, щедро усыпанные по локоть в муке, а в воздухе витает запах тимьяна. — Гэвин, не поможете пуговицу на рукаве рубашки расстегнуть? А то постоянно сползает, не хочу испачкать, — пальцы у меня дрожат мелкой дрожью, язык прилипает к нёбу. А что? Просьба как просьба, ведь и правда неудобно готовить, когда обшлаг рукава так и норовит залезть в жидковатое тесто. — Вы очень нетерпимы, Трой. Вам пора научиться более спокойно смотреть на такие вещи. Как поётся в одной из песен Ната Кинга Коула: «Важнее нет науки в жизни, чем как любить и быть любимым». Вы любите женщин, а Левишем Муркок — мужчин. Так почему вы не можете это принять? — Но, сэр, это ведь так неправильно! Ева была создана для Адама, если бы Бог хотел, чтобы Адам любил мужчину, он бы создал кого-нибудь по имени Брюс. Барнаби усмехается, а я стыдливо краснею, не пойми из-за чего, и со злостью тыкаю вилкой в не виноватую ни в чём сосиску. И даже лагер не в силах меня спасти от мыслей о том, что вдруг сказанное шефом — чистейшей воды правда. Следующим утром Барнаби неожиданно просит меня заехать в школу Мидсомер Мэллоу. — Зачем, сэр? — Экономка Аарона Саттона жаловалась на местных подростков, которые по ночам околачиваются в том районе. Возможно, в то время, когда произошло убийство, там кто-то был. Поговорим с ребятами из старших классов. Шеф никогда не ошибается, и один из мальчишек признаётся, что был возле дома Саттона в первом часу ночи и видел машину. Хренов тёмно-синий «Фиат», принадлежащий Левишему Муркоку. — Я же говорил, Трой, что это будет одно из самых лёгких дел, — невесело улыбается Барнаби. Левишем Муркок отказывается давать показания в моём присутствии. — Много я дуболомов-полицейских повидал, но сержанта-гомофоба впридачу я не выдержу, — и Барнаби просит меня выйти из комнаты для допросов. И знаете, как-то это неприятно. Ведь в первую очередь я — представитель закона. Полтора часа я провожу, раскладывая пасьянс на компьютере, а рядом лежит стопка дел о потасовках в пабах и барах по всему Мидсомеру. Как-то не до них сейчас, честное слово. Барнаби выходит с подписанным признанием в руках и садится за свой стол. — Почему он это сделал, сэр? Барнаби поднимает на меня усталые голубые глаза. — Саттон хотел вернуться к Оливии, о чём и сказал Муркоку в вечер их свидания. Позже, когда Аарон Саттон принимал ванну, мистер Муркок зашёл к нему, чтобы поговорить, попробовать удержать его от возвращения к жене. Тот рассмеялся, заявив, что легкомысленное увлечение не преграда их браку с Оливией. Муркок включил фен и бросил его в воду. — Но почему труп оказался в гостиной? — Муркок пытался его спасти, а когда понял, что это бессмысленно, решил запутать следствие. Вытер насухо ванну полотенцем, отнёс раздетый труп вниз и усадил в кресло. — А почему он не одел его? — Ему это даже в голову не пришло, он был слишком ошарашен случившемся. — Но фотографии? Кто их спрятал в комод? И куда делся фен? — Фотографии спрятал в комод сам Саттон, намереваясь их позже сжечь, как он поступил с остальными их с Муркоком снимками, а фен и мокрое полотенце Левишем Муркок выбросил в один из мусорных контейнеров по дороге в Коустон. — И это — любовь? — спрашиваю я. — Любовь, — отвечает Барнаби. — Самая обычная любовь. И будь на месте Муркока Виктория или Оливия, вам бы даже в голову, Трой, не пришло спрашивать о том, любовь ли это. Вдумчиво слежу за огромной чёрной вороной, устроившейся на ветке вяза. И всё-таки это странно — так любить. — Не заглянуть ли нам в паб, Трой? — Барнаби, стоящий позади меня, кладёт руки мне на плечи, и я чуть вздрагиваю от неожиданного прикосновения. — Не возражаю, сэр, — и пока мы идём к машине, на Коустон опускаются мягкие августовские сумерки. И, может быть, когда-нибудь я поменяю свою точку зрения, и слова Барнаби окажутся единственно правильными прежде, чем я успею сказать «Джек Робинсон».