Со мной случилось

Вечером того же дня Ульяна вернулась в Париж, в пустую квартиру, где её никто не ждал. Закрыв за собой дверь, девушка принялась снимать сначала пальто, а потом обувь. Во время перелёта настроение улучшилось, хоть и не намного. Все равно ощущалась растерянность и боль, не дающая покоя четвёртые сутки. Впрочем, Ульяну немного радовало то, что план удался, и желание исполнено. Ей удалось проведать Земфиру, увидеть её, поговорить и даже урвать поцелуй, что, в общем, не входило в планы. В конце концов, главным во всей затее было убедиться, что Рамазанова, хоть в и относительном, но порядке. — Завтра регби, — пробормотала себе под нос Ульяна, пепеодеваясь в сменную одежду, — какое счастье. С мамой пойдём..жаль, что Земфиры не будет. Она любит спорт, в прошлом же спортсменка, капитан сборной по баскетболу. Удивительно, что она на два фронта..не каждый может. Переодевшись, девушка присела на кровать и взяла телефон в руки, обнаружив кучу СМС, которых не видела ранее. Писали все, кому не лень: и одноклассники, и подруги, и приятели, даже милый мальчик, который неоднократно предпринимал попытки сблизиться с ней. Впрочем, Ульяна всячески избегала общения с ним, считая парня слишком юным и слащавым, что, впрочем, было правдой. Письма не содержали ничего существенного и важного, но девушка считала своим долгом ответить на каждое, потому что не хотела никого обидеть или задеть молчанием. Все-таки она очень любила своих друзей и уважала приятелей, которые в трудные минуты делали её жизнь чуточку лучше. Девушка заметно воодушевилась, когда прочла каждое сообщение, а несколькими минутами ранее посмеялась над какой-то нелепой фотографией, сделанной подругой. Но выражение лица в миг изменилось, когда Ульяна наткнулась на сообщение от неизвестного номера со странным содержанием: "Регби отменяется. Причины додумай сама". Хмурилась, недоумевала, но продолжала смотреть на странное СМС, приблизительно догадываясь от кого поступило сообщение. Лениво преподнявшись с места, девушка побрела в кухню, не выпуская телефон из рук. Подойдя к подоконнику, посмотрела в большое окно и вздохнула. На улице было, на удивление, пусто, а обещенный снег так и не выпал. На улице было холодно, чувствовалась зима, но не такая, как обычно, а бесснежная и хмурая, крайне печальная не только по цветам, но и атмосфере. Душой хотелось обратно в Москву, и совершенно неважно куда: на Фрунзенскую ли, на Патриаршие пруды. Хотелось в снежную зиму, в метель и тепло родных, которые почти не бывали близко. Разрывала тоска и какое-то нелепое отчаянное желание позвонить Земфире просто так, без всякого умысла и смысла, чтобы сказать пару фраз, которые бы и показались пустыми и нелепыми на первый взгляд. Может, Рамазанова бы и не поняла, сколько души вложила в них Ульяна, сколько боли и отчаяния. Однако даже это бы не смогло теперь ранить девушку, ведь самое страшное с ней уже случилось: она вновь осталась одна в огромной пустой квартире с кучей ненужного барахла, но без самого главного — любимых. Ей казалось, что ничего страшнее уже не может быть, но толком не знала о дальнейших событиях, которые уже поджидали её. Она простояла в полной тишине очень долго, что-то мешало отвести взгляд от одинокой картины за окном, двинуться с места, чтобы вновь вернуться к жизни. К жизни, к которой постепенно теряет интерес. Трудно не заметить, что что-то откровенно надламывалось внутри, до безумия, до отчаяния и до боли, до крика, в конце концов. Но Ульяна молчала и лишь смотрела вперёд, уже не на одну из многочисленных улиц Парижа, а за горизонт. Эта тусклая полоска хранила в себе людей, любимых, с некоторыми из которых Ульяна, может, и не знакома вовсе. Ей хотелось туда, вперёд. Девушка уже ненароком подумала взять билет вновь, но быстро передумала, вспомнив одинокий вид матери и долгое молчание Земфиры, которая не знала как сказать о самом главном и не обидеть. И сейчас как никогда ей казалось, что она лишняя среди них. Среди Ренатиных высказываний о гениальности Земфиры, восхищенного взгляда и тихой нежности, которую Ульяна наблюдала между женщинами. И от этой мысли остро ощущалась пропасть между женщиной, которую она нечаянно полюбила и суровой реальностью. Ей бы ещё раз взглянуть на неё в живую, на привычную за столько лет улыбку, но такую важную. — Господи, как мне надоело одиночество.. Девушка присела на стул, закрыв лицо руками, и начала плакать от отчаяния, которое теперь казалось Ульяне проклятием. — Если бы я знала, что теперь делать, если бы могла хотя бы примерно понять дальнейшие события. А я что? Я вру матери, что хожу за хлебом, хотя сама лечу в Москву к Земфире, чтобы не сойти с ума от всего этого ужаса.. Прости меня, мама. Знала бы ты, что происходит, господи, не простила. Глупая история, нелепая, нелогичная и нетипичная. Даже примерно такую не подберешь, вот что самое обидное.. Ульяна, казалось, наконец смогла высказаться за эти дни. Пусть тишине, пусть пустой квартире, пусть никому, но высказалась и от этого стало легче. Она вытерла слёзы руками и глубоко вздохнула. Телефон, который оказался лежащим на столе, все также молчал, а в квартире было все ещё пусто. В этот момент девушка поняла весь ужас этой тишины и поднялась с места, чтобы открыть окно. Шум города должен был разбавить пресную обстановку в помещении. Быстрым шагом Ульяна проследовала в ванную и включила воду, прикрыв небольшую деревянную дверь. Умывалась медленно, лениво, нехотя и не прибавила бы темп, если бы не подозрительный стук, который раздался со стороны входной двери. Девушка было решила игнорировать его, но стук раздавался только отчётливее и сильнее. Она мигом выбежала из ванной и проследовала в коридор. Аккуратно взглянув в глазок, Ульяна улыбнулась. За дверью стояла Рената, которая вернулась раньше, чем планировала. Девушка обрадовалась. В такую трудную минуту вернулся её один из самых важных людей — мама, которая обязательно спасет от невыносимого холода. Достав ключи из кармана пальто, девушка открыла замок и отперла дверь. — Мамочка, — Ульяна кинулась обнимать Ренату, но тут же ощутила, что что-то не так. Не так с Литвиновой. Мать обнимала её сухо, похлопывая рукой по спине, и молча, как это делала с приятелями, когда её обязывал этот приветственный жест. Странное чувство заставляло насторожиться. Выпустив женщину из объятий, Ульяна взглянула на бледное лицо матери, передающее какую-то необъяснимую тревогу и страх, и улыбка мгновенно испарилась. — Что-то случилось, мам? — спросила она, все ещё смотря на Ренату. — Устала сильно, Уля, — женщина принялась снимать верхнюю одежду и разуваться. По жестам и мимике Ульяна поняла, что Литвинова что-то не договаривает, но что — пока было неясно. Стараясь как-то разрядить обстановку, Добровская спросила: — Ты ужинала? Если нет, то я разогрею. — Нет, мне не очень хочется. Между ними повисла неловкая, угнетающая пауза, и Ульяна не знала как справиться с ней. Очень давили эмоции и настроение матери. Рената медленно направилась в гостиную и опустилась на аккуратно сложенный красный диван. Ульяна проследовала за ней. Присев в кресло напротив, девушка вновь взглянула на бледное лицо матери. — Я была у Земфиры, — начала женщина, гладя на дочь. — И как она? — Не строй из себя дурочку, Ульяна, — процедила сквозь зубы та, — я знаю, что ты сегодня была у неё. Ни за каких хлебом ты не выходила из дома. Ульяна вмиг побледнела и закрыла лицо руками, стараясь спрятаться от тяжелого взгляда Литвиновой. Предчувствие не подвело — начало диалога тому показатель. Мысленно девушка просила, чтобы разговор закончился не начавшись, потому что она чувствовала, что не выдержит ни одного слова, произнесенного Ренатой. — Мы поговорили. Земфира рассказала мне всё, — холодно произнесла женщина. Последняя фраза, ударившая по самому сердцу, заставила Ульяну поднять лицо и взглянуть на мать. Мрачно, растерянно. Отчаянная попытка сдержать свои слезы почти обернулась неудачей, и Рената это заметила, но продолжала сохранять молчание. Также Литвинова не могла не заметить с какой болью и ненавистью на неё сейчас смотрела родная дочь, которая, очевидно, находилась на грани.Женщина не совсем понимала, что делает, ведь доступ к сердцу девушки был закрыт абсолютно для всех. Ульяна никого не пускала туда, даже самых близких и дорогих людей. — Что "всё"? — холодно спросила девушка дрожащим голосом. — О любви, Уля. Девушка запрокинула голову и вновь закрыла лицо руками. Неожиданный поворот событий и вся нелепость ситуации поставили Добровскую самое поганое положение, отчего, не выдержав, девушка громко засмеялась. У сидящей напротив Ренаты прошел холод по всему телу. Кожа покрылась мурашками, а сердце забилось сильнее то ли от ужаса, который внушала дочь, то ли от отчаяния, в которое она была загнала так же, как и Ульяна. Сердце буквально рвалось от настолько болезненной реакции. — Любви, — тихо произнесла Ульяна. — Любви.. громко сказано. Никакой любви, мама. — Земфира так не считает, Уль, — женщина еле сдерживала себя, чтобы не заплакать. Сейчас происходило самое страшное: Рената видела дочь в таком состоянии и ничего не могла сделать. Она чувствовала всю необходимость их разговора и собирала всю волю в кулак, чтобы не сгореть на полпути. — А я и не знала, что Земфира у нас предатель. И подумать не могла даже, что она тебе вывалит правду в самом лучшем виде. — Как она могла вообще? — спросила та. — Ульяна! Не говори так, ты же не знаешь, что она рассказала и.. — Не знаю? — девушка вмиг оживилась и поднялась с места. Её громкий тон и резкие движения руками насторожили мать ещё сильнее. — Да я уже поняла, что меня выставили виноватой, дурой, которая лезла к подруге родной матери. Конечно, все именно так, мама. Я дура, ненормальная идиотка, которая двинулась головой и пристаю к Земфире. — Хватит кричать, — Рената поднялась с места и подошла ближе к дочери. — Такого никто не говорил и не подразумевал.. — Однако, твой тон, мама, говорит об обратном, да и лицо тоже. Не знаю, что Земфира тебе наплела, но я её видеть не хочу больше, — перебила Ульяна. — Она поступила очень подло и глупо, предав в первую очередь не меня, а себя, своё слово, которое, как оказалось, ничего не стоит. — Дослушай меня, пожалуйста. — Не хочу. Мне больно, мама, — опустив голову на плечо Ренаты, девушка заплакала. — Мне больно, потому что я доверила ей самое сокровенное, самое дорогое, самое важное, что появилось в моей жизни за несколько дней. Доверила ей и ошиблась. Если уж Земфире довериться нельзя, я не знаю, что вообще делать в этом мире. Он обречен на ужасный, трагичный финал, прямо как история моих чувств. Тяжело вздохнув, Литвинова обняла дочь, поглаживая одной рукой по голове. — Улечка, ну что ты такое говоришь, солнце мое.. Никто не предавал тебя. Я не осуждаю твои чувства, ведь ты так страдаешь, я вижу. Так страдать может только любящий человек. — Пустой, а не любящий. Я не люблю, — врала Ульяна. — Я не умею ни любить, ни чувствовать, ни сострадать. Я камень, мама. — Не говори так. Не закрывайся в себе, прошу тебя, Уля, — прошептала она, — иначе быть беде. Ты же знаешь, как я люблю тебя и чувствую все эмоции. Я вижу, я понимаю, я знаю, оттого так говорю. — Факт остается фактом. Люблю или нет — это уже не важно, — девушка отстранилась и повернула голову в сторону. — Важно только то, что Земфира мне больше не друг. Никто. Не говори мне про неё теперь ничего, слышишь, мама? Никогда. — Уля, да дослушай ты меня уже в конце-то концов, господи..Что за привычка перебивать собеседника. Женщина попыталась продолжить свою мысль и закончить разговор, но девушка лишь замотала головой, показывая своё нежелание продолжать разговор. Развернувшись, она молча направилась в сторону своей комнаты. Деревянной дверью громко хлопнули. Послышался щелчок маленького замочка, на который Ульяна закрывала дверь очень редко. Тем временем Литвинова находилась в состоянии ужаса и растерянности. Заболела голова, и женщина невольно опустилась на диван, кладя ладонь на лицо. Такого она ожидать не могла. Настрой Ульяны был воинственный, действия слишком импульсивные, и Рената прекрасно понимала мотивы дочери. Любое действие, сделанное на эмоциях, невозможно исправить; любое острое слово, сказанное на эмоциях, откликнется огромной и болезненной раной на сердце, оставаясь в нём навсегда. И сейчас, когда Земфиру записали в число врагов, Литвинова чувствовала свою вину, но за что — неясно. С одной стороны, женщина прекрасно понимала, что причина кроется глубоко не в ней, а в дочери, для которой тема любви оказалась в сто раз больнее, чем она предполагала. С другой стороны, женщина не могла отделаться от мысли, что глубоко виновата перед дочерью. Каким образом? Возможно, Рената осознавала причину, только не желала признавать её самой же себе. Разумеется, вина заключалась в малой отдаче. Дочери не хватало её любви, и Рената отдавала себе отчет в этом, но ничего не предпринимала. И в этот раз, когда Ульяна дошла до последней точки, Литвиновой будто бы все прояснилось. Только вот решение ситуация пока не нашла, а конфликт отягощал сердце. Как я устала, — шептала она. — Я очень, очень устала. Регби действительно отменяется..