Серебристые нити памяти

Жухлые листья сминало тонким, суховатым морозцем. Они шуршали под ногами, ломались, замерзшие. Вечер застыл в безветрии и в безмолвии, и тишина словно приобнимала спешащего домой Микаэля за плечи, обнимала и тянула назад - медленней, медленней. Каждый такой вечер Микаэль спешил домой, спешил и одновременно молил время застыть, тоже окунуться в морозную густоту. Потому что было страшно - с какой стороны ни глянь. Дома ждал Анте - родной, любимый и забывающий. С этой его болезнью ничего нельзя было поделать - врачи разводили руками, а Микаэлю хотелось выть и биться о стены от беспомощности. Он так боялся оставить Анте и найти его потом призраком, фантомом, духом, которому не за что зацепиться. И в то же самое время ужас одолевал его всякий раз, когда он оставался с Анте, теряющим память, наедине. Воспоминания уходили из Анте каждый божий день. Они текли, как ледяная речная вода, ускользали, как тонкие шелковые нити. Свет фонарей был ярким и теплым, а видневшийся в конце улицы дом казался оплетенным липкой паутиной забвения. И хотелось скорее обнять любимого человека, и еще - развернуться и убежать прочь, назад, туда, где всего этого не было. Раньше Микаэль очень любил пропускать пряди пепельно-белоснежных волос Анте сквозь пальцы. Но теперь перестал так делать - ему казалось, что воспоминания действительно стекают по длинным волосам Анте, струятся тонкими серебряными нитями. Микаэль только гладил его по голове, успокаивая. Латунный номер квартиры привычно поблескивал в подъездном полумраке. Микаэль сделал шаг в легкое тепло их уютного, но гнетущего болезнью дома. Опустил шуршащий батоном и яблоками пакет на тумбу. - Анте? - молодой человек сидел в гостиной. Настала пора совершить ежедневный ритуал, сыграть в свою собственную русскую рулетку. - Анте... - Микаэль набирает побольше воздуха и выдыхает в слова, - ты меня помнишь? Играть, чтобы услышать гремящее свинцом в сердце: - Нет. *** - Привет, - Микаэль долго решался, прежде чем подсесть к этому парню за столик. Они частенько пересекались в этой кофейне во время обеденного перерыва, оба работали неподалеку. - Я Микаэль, а со свободными местами сейчас туго. Микаэль был не из робкого десятка - вот уж! Без разницы, кто этот светловолосый парень, хуже после знакомства не станет, а лучше – так вполне может быть. - Я Анте, - немного помедлив, произнес молодой человек, поправляя очки. - Ты не датчанин? - этот вопрос был неожиданным, честно сказать, Микаэль вообще не думал, что Анте что-то у него спросит. - Вообще-то нет, датчанин. Уже, - Микаэль широко улыбнулся. - Приехал пару лет назад из России. - Никогда не встречал русских, - задумчиво произнес Анте. - Да, нас здесь не так уж много. - На родине тебя тоже звали Микаэлем? - Нет. Я Михаил. Это не так легко выговорить, да? Анте улыбнулся и кивнул. И не спросил, почему Микаэль оставил родную страну. Они еще немного поговорили - вроде как о погоде и медведях. Уходя, Анте бросил на Микаэля долгий задумчивый взгляд. Его лицо выражало серьезность, а вот в глазах играло веселье. - Мы можем поужинать вместе. И положил на стол простую серую визитку с номером телефона. Они встретились спустя четыре дня. Анте оказался человеком сдержанным, серьезным даже, вдумчивым. Внимательным. Он держал собственный книжный магазин, бизнес перешел к молодому человеку от отца. Работа с клиентами научила Анте хорошо разбираться в людях. На самом-то деле Микаэля он заприметил давно, и, пряча лукавую улыбку, все ждал, когда тот наберется смелости к нему подойти. Впрочем, собственную смелость и дерзость Микаэль доказал, когда бесцеремонно, нагло и смело, конечно, поцеловал Анте. Тем же вечером, четыре дня спустя, после ресторана, у куста сирени - дурманящей и нежной. Потом была осень - они много и долго гуляли вечерами после работы, будто бы не было больше никаких дел. Осенью было много билетов в кино - рядом с домом Микаэля стоял старый кинотеатр, где показывали фильмы золотой голливудской эпохи. Был длинный шарф - когда город погружался в темноту, и прохожих на улице было совсем мало, он был у них один на двоих, длинный и полосатый. Было в этом что-то подростковое, а еще счастливое. Был небольшой яркий фонарик - у Анте отключили свет за неуплату на целых две недели. Открытого огня Анте почему-то боялся, так что эти дешевые фонари на батарейках были их путеводными "звездами" добрых полмесяца. Зимой было Рождество, конечно. Микаэль подарил Анте до уникального навороченный плеер, а Анте ему - мощные наушники. Плеер Микаэля, правда, безвременно утоп в чашке глинтвейна. Наушники от безмерно навороченного плеера тоже приказали долго жить - их судьбу решили зубы кота Казимира. Парни потом пол-января шутили про "Дары волхвов". Весна была дикая - казалось, что чувства достигли своего накала, а мир пытался их остудить бесконечными серыми дождями. Вместо шарфа был огромный зонт-трость - дорогой и красивый. Зонт окончил свой путь в мае, когда неблагоразумный Микаэль все же уговорил Анте скинуть спасение от дождя с четвертого этажа. Летом у них появились кольца. Они вились вокруг безымянных тонким звенящим серебром, вечными линиями, светлыми росчерками. *** Микаэль застыл темной тенью посреди комнаты и неверующе смотрел на Анте - родного, любимого и забывшего. - Совсем? Совсем ничего? - ему казалось, что слова резали горло, как лезвия, и каждый звук давался туго и с трудом. - Я знаю… Знаю, что люблю тебя, - родилось через несколько бесконечных минут осенней тишины. На мгновение тьма рассеялась, а потом опустилась вновь. Микаэль сжимал кулаки, и давил в себе горчащую соль. Анте не станет лучше от его слез, он не прозреет. Микаэлю действительно хотелось сбежать. Хотя бы выйти в другую комнату. Выйти от этого "нет". Но Анте смотрел как раньше - долго и внимательно, сквозь и в душу. - Ты не помнишь, - Микаэль говорил тихо-тихо. - Значит, мы будем заново вспоминать. Он открыл гардероб и вытащил как будто из глубин памяти - с дальнего угла верхней полки - большую деревянную шкатулку. Микаэль достал оттуда визитку с разлохмаченными краями, ветку засушенной сирени, выцветшие билеты в кино, маленький клубок мягкой шерсти, фонарик со стертым по боками золотистым напылением, сломанный и когда-то навороченный плеер, остатки зонта - лакированную ручку-трость, и пломбы - те, что ставят на ярлычках ювелирных украшений. Он много еще чего доставал и рассказывал, пересказывал их жизнь – все шесть лет. Он строил ее заново, по крупицам прошлого. И они вспоминали. Вспоминали и забывали все снова, создавали миры, которые неизвестная зараза крушила до основания, созывая стервятников – отчаяние и беспомощность. И эта борьба могла казаться бессмысленной, но не для них. Ничто не теряло смысла, пока Анте помнил главное - он любит, любит вопреки памяти, вопреки всем тем вещам, за которые обычно цепляются людские связи. Его любовь была изначальной. Записанной где-то на изнанке души. Никто не знал, сколько раз у Микаэля опускались руки во время всего этого многолетнего безумия, этого сюра, похожего на борьбу с морскими волнами - сколько ни пиши на песке, все равно смоет. Но всех сильнее любящий. И им удалось отстоять себя. Потому что однажды Анте перестал забывать. И в большую деревянную шкатулку легло еще много нитей памяти - до самого конца, до седых прядей. И до серого пепла.