Зверь

Когда раненый зверь, волоча перебитые лапы, ослепленный в отчаяньи с болью вдруг землю царапать станет, выползши из лесу, след за собой оставляя полосою широкой, багровой от края до края… Что вы будете делать: стрелять или мчаться на помощь? Поразмыслите, что вот добить — это было б гуманней, всё равно не жилец, и охотиться больше не сможет, и глаза его — белого цвета — мутней и туманней с каждым мигом; шерсть слиплась комками, он жалок, ничтожен. Вы уже и готовы, в прицеле поймали, не чувствуя дрожи… Никакого же страха — подумаешь, волчий откормыш. Сколько он вам принес неприятностей разных, убивал скот домашний, ломал вам ограды, заборы, а ещё мог больным быть, чумным и каким-то заразным, оставлял вам сплошную разруху, — ублюдок матёрый. Непривычны в людских поселеньях к таким визитёрам. Но ведь вы человек, и у вас есть какая-то совесть. Вы опу́стите ствол, не забыв и про предохранитель, возвеличась в своем человеческом, мегадостойном, вы помочь дикой твари сверхискренне вдруг захотите — вы же так образцово добры и так благопристойны, вам подвластны законы земные и судьбы, на себя так приятно бывает примерить роль Бога, и тем более, вы ведь с любовью, не резко, не грубо, а любви ж никогда не бывает, чтоб слишком и много. Вам за вашу любовь никогда не дадут откупного. А тем более зверь, а тем более, к вашей любви не готовясь. С удивлением слышите рык, страх пронзит с леденящего воя… зверь не хочет любви? Вы стоите совсем безоружны, подавляете крик и лицо прикрывая рукою, отшатнетесь, когда вдруг проявится волчья наружность, и как будто бы в зеркало глянете, призрак увидев. В этом волчьем гибриде. И обидой затопит вам душу, что вас де отвергли. А тем временем вой по поляне с луною разнесется на многие мили и люди услышат, прибегут к вам на помощь большою галдящей гурьбою, острых пик прихватив и обрезов, и их не колышет, что у зверя, быть может, свои есть причины быть зверем; ведь они защищают того, кто им явно дороже. А зверюга, да кто ему, твари, когда-то поверит, разве только лишь те, чьи следы возле мшистых подножий вековых старых сосен, огромных дубов… там их норы, там их дом, там их логово, лес их, там те, кто им дорог. А земля стоном зверю неистово вто́ря, разверзлась. Люди ахнули и на два шáга назад отступили — там, где корчился волк, подыхая от ран и смертельных увечий, вниз лицом на земле, под ногами толпы, перепачканный в пы́ли, там лежал человек, хотя люди считали, что нечисть. Он на ноги подня́лся, шатаясь, затравленным взглядом посмотрел на его обступивших, на факелов блики, рассечённое шрамом лицо поднял он к звездопаду, тихо что-то шепча, что теперь без души, без защиты, безликий, а потом рассмеялся безумно, и так хохотал, будто дикий. Люди же меж собою о чём-то шептались. Повернувшись, качаясь как пьяный, он в сторону леса сделал пару шагов, потом замер на миг и упал на колени, обхватив свои плечи, опять засмеялся, теперь через слёзы, бормоча об особом пути своих преодолений и о том, что со зверем он должен был сам разобраться; лишь тогда бы он мог полноценно вернуться в посёлок, быть с людьми и загладить свои прегрешения, жить, развиваться, а теперь он ни здесь и ни там — как обрывок, осколок, этой жизни безрадостной вечный над ним меч дамоклов. А он сам не успел, не дошел до конца и совсем не из стали… Ни любовью, ни даже добром не поможешь другому, на цепи не затащишь насильно в свой сказочный рай, ни святому, ни твари и ни дорогому тебе и родному, пока сам не захочет, не будет готов — не тащи, не взывай; эти розы, что их лепестками ты стелешь дорогу, приведут прямо в ад ещё больший, чем был до тебя, люди много чего не умеют, считая, что могут и считая, что любят, когда-то любовью своей истребят. И душой не кривя, Каждый скажет, что только намерений добрых и благ всевозможных он желал, и от чистого сердца, без всяких сомнений и мыслей тревожных - …… .