Печенье с глазурью цвета его хаори

Сначала Урахара обнаружил это на рабочем столе, проснувшись в своей лаборатории, в которой провел без малого два с половиной дня, прерываясь только на еду и короткие урывки сна, безуспешно пытаясь стабилизировать новый образец усовершенствованного гигая. Несколько пар печенек в форме сердец, покрытых темным и молочным шоколадом, красиво завернутых в прозрачный целлофан были аккуратно разложены по всей поверхности, заставляя брови взлететь вверх, тем самым выражая всю степень его изумления. Потому как все жители этого дома давно были в курсе того, что Киске терпеть не мог сладкое, за небольшим исключением, коим являлись данго под разными, кисло-сладкими соусами. Недовольно морщась и гадая, кто мог притащить сюда подобную ерунду, он сгреб печенье на край стола, зевнул и снова погрузился в расчет никак не поддающихся ему формул. Второй раз Урахара наткнулся на бело-зеленое глазированное безумие чуть позже, когда, наконец, выполз из недр подвала, чтобы Уруру и Тессай перестали ломиться к нему с криками и просьбами нормально отдохнуть. «Квадратики», «кружочки» и «сердечки», покрытые знакомым сочетанием цветов, повсюду валялись в столовой, в гостиной — ими был завален был весь прилавок. У Киске начал дергаться глаз. Апогеем всего стал собственный футон, на котором ровными аккуратными шоколадными плитками было выложено сердце. Сердце. На. Футоне. Ничего не понимающий, уставший и сонный Урахара вышел из спальни, чтобы найти хоть кого-нибудь, кто мог бы ему объяснить, что, во имя Ками, здесь происходит. Им по ошибке доставили слишком много сладостей и все это дело рук Уруру и Джинты? Или это очень коварный план мести Йоручичи? Так она сама в тот раз была виновата, без спроса утащив еще не проверенный образец новейшей брони. — Что это такое? — поинтересовался он, поймав пробегающую мимо Уруру, показав ей несколько «сердечек». — Почему они валяются… везде? — Киске-саан… — румянец, обычно окрашивающий ее щеки, стал заметен еще сильнее. — Да в чем дело? Что случилось за те несчастные три дня, пока я работал? — у него начал дергаться второй глаз. — Разве вы не знаете, какой сегодня день? — Когда я проснулся, кажется, был еще вторник. Если бы на месте Уруру был Джинта, возможно, он бы уже покрутил пальцем у виска. — Сегодня… День всех Влюбленных, Киске-сан, — запинаясь, проговорила она, смутившись еще сильнее. Вздохнув, Урахара поправил съехавшую на бок панамку. Вот оно что. Теперь смысл происходящего стал более чем понятен. Полностью погрузившись в работу, не замечая ничего вокруг, он и не вспомнил об этом дне, которому никогда не придавал особого значения. Разве что недели за две до середины февраля заказывал чуть больше конфет, сахарной ваты и гири-чоко. Но то, что он сейчас держал в руках абсолютно точно не напоминало гири-чоко. — Это ведь хон-мей, Киске-сан? — любопытство Уруру все же превысило неловкое смущение, и она встала на носочки, чтобы поближе рассмотреть бело-зеленое «сердечко». — Кто-то вас очень-очень любит, — сверкая своими огромными синими глазами, прошептала девочка, и, развернувшись, побежала по коридору в ту сторону, откуда доносились споры Тессая и Джинты. Проводив ее растерянным взглядом, Урахара снова посмотрел на печенье и мысленно обозвал себя полным кретином. Пусть он до зубовного скрежета не любил сладкое, но кое-кому, определенно, стоило отдать должное. И ведь не отступился, ни на шаг не отступился от своей цели упрямый мальчишка, даже столкнувшись с весьма своеобразным, нелегким характером Киске. Но и ума прибавилось — не стал брать наскоком, решая сладким для начала уморить? Урахара невольно улыбнулся обычной человеческой улыбкой и развернул одно «сердечко». * Весь следующий день Ичиго провел в магазине Урахары под предлогом усиленных тренировок, но в подвал так и не спустился, слоняясь из одной комнаты в другую, доставая своим хмурым видом всех обитателей дома. Все дело было в том, что Киске ни словом, ни взглядом так и не выдал своей реакции по поводу его подарка. Тщательно спланированного и с таким трудом добытого, между прочим, подарка. Найти печенье в форме сердец, покрытое в «фирменные» бело-зеленые цвета оказалось не так-то просто. А этот панамочник даже слова ему не сказал, да и печений нигде не было видно — слопал он их, что ли, за один вечер? Или вообще выбросил? Спрашивать у детей, а тем более у Тессая, или не дай Ками у Йоруичи, было как-то неудобно. Их отношения с Урахарой… Хотя, какие там отношения, когда тот вечно торчал в лаборатории, был занят делами магазина или находил еще сотни предлогов лишь бы держать Ичиго на расстоянии вытянутой руки, не отталкивая, но и не давая возможности приблизиться на столько, на сколько хотелось. Несколько обжигающе-горячих поцелуев, случайные касания, пересечение взглядов — вот чем приходилось довольствоваться, соблюдая выставленные границы. Но когда Куросаки Ичиго что-то останавливало? Он готов был горы свернуть, чтобы добиться возможности быть ближе. А День святого Валентина хоть и был излишне романтичным праздником, к которому он относился довольно скептично, но как нельзя кстати подходил для свершения очередной задумки. Ичиго накупил кучу шоколада и печенья разной формы, цвета и размера, и завалил ими чуть ли не весь магазин, возлагая особенные надежды на то, что Киске все поймет, когда увидит более чем прозрачное признание на своем футоне. Но этот невозможный человек и глазом не моргнул как-то по-особенному, и слова не сказал, будто бы в дурь обулся. Ичиго, конечно, никому не собирался признаваться в том, что это ощутимо задело не только его гордость, но и больно кольнуло обидой в сердце. Но признаваться оказалось незачем — вся тоска крупными буквами отпечаталась на его лице, когда плюнув на все, он с силой захлопнул седзи и направился домой, игнорируя даже подначки Джинты. — И зачем ты так с ним? — Богиня Поступи незаметно возникла позади дома, облокотившись о стену. — Что тебе стоило хотя бы поблагодарить? — За чувства не благодарят, Йоруичи-сан, их просто принимают. Или не принимают, — Урахара отвел взгляд от скрывшегося за углом мальчишки и почесал затылок. — Мне казалось, ты решил дать ему шанс. — Так и есть. — Ками-сама, Киске, почему, как только я думаю, что начинаю понимать тебя, ты портишь все и пудришь мне мозги? — закатила глаза Йоруичи, которой уже вообще ничего не было понятно. — Это мой талант, — он усмехнулся, взмахивая веером. — Надеюсь, ты не затянешь с подарком на Белый День. — М? — Ты это серьезно? — А тебе не кажется, что я несколько… стар для того, чтобы выкладывать сердце из шоколада на его постели? Как ты вообще себе это представляешь? — Ну, тебя же никто не заставляет делать именно это. Придумай что-нибудь, в конце концов, ты же как-то придумываешь свои гениальные изобретения. — Это не одно и то же. — Ха! Я поняла! Великий и ужасный Урахара Киске, бывший капитан двенадцатого отряда, основатель и первый директор Научно-исследовательского института просто боится показаться нелепым, открыто проявив свои чувства! — Йоруичи-сан, не могла бы ты так не кричать? — не выдержав, прошипел Киске, чуть ли не на нос натягивая панамку. — В точку попала! — она довольно потерла руки. — Но ты все же подумай над этим. Он ведь тоже мог чувствовать себя глупо, разбрасывая по всему дому это печенье, а еще ты молчишь. Лицо его видел? — Взываешь к моей совести? — Не к чему там взывать. Просто подумай, Киске, — Йоруичи потянулась, и непривычно медленно направилась в дом. Урахара еще немного постоял, подставляя лицо последним лучам закатного солнца, а потом, развернувшись, отправился за ней, обещая себе подумать обо всем этом. Чуть позже. Ведь до Белого Дня оставался еще месяц. * Четырнадцатое марта выпало на вторник, и именно в этот день Ичиго ожидал один из сложных выпускных экзаменов, после которого он еще должен был помочь отцу в клинике. Но это было совсем неважно — он не ожидал чего-то особенного от этого дня, уже давно похоронив глупую надежду, закопав ее в самом дальнем уголке своего сердца. Киске так ничего и не сказал по поводу его подарка на День всех Влюбленных, предпочитая делать вид, что ничего не произошло, и бессмысленно было мечтать о том, что он и сам мог… Нет, это смешно. И пусть между ними все же что-то едва уловимо изменилось, прикосновений стало больше, а взгляды мягче, и Ичиго даже было позволено несколько раз остаться на ночь, но о том, что касалось чувств, они оба молчали. Он не начинал разговор, заведомо зная, что наткнется на непробиваемую стену вечных отговорок, а Урахара… Это Урахара. В конечном итоге он знал, что это не будет просто. Уставший и измотанный, он вернулся домой далеко за полночь, когда настроение со скоростью света упало до минусовой отметки. Дурацкий день, дурацкий праздник. В школе все словно с ума посходили, обмениваясь зефиром и белым шоколадом. Все, кто мог открыто выражать свои чувства. Все, кому ответили взаимностью. Лениво махнув рукой сестрам, Ичиго поднялся наверх, зашел в спальню и отбросил сумку в сторону. Хотелось спать или еще раз надрать задницу Айзену, чтобы выпустить пар. Не включая свет, он подошел к кровати, уже собираясь завалиться в нее даже не раздевшись, как приглядевшись, обнаружил лежащий на ней странный белый сверток. Сердце защемило и сжалось, начиная биться с перебоями. Это не могло быть тем самым, о чем он подумал. Ичиго опустился на кровать и принялся разворачивать приятно шуршащую упаковочную бумагу, чувствуя, как предательски подрагивают пальцы. Спустя мгновение ладоней коснулась мягкая ткань, а сам он замер, боясь поверить собственным глазам, потому что это не могло быть правдой. Или… могло? В руках его оказалась кипельно-белая капитанская хаори с символом двенадцатого отряда. И ни на секунду не возникло сомнений в том, что это была та самая хаори, принадлежавшая бывшему капитану Урахаре Киске. Чувствуя, как румянец заливает его щеки, Ичиго воровато оглянулся, словно боясь, что кто-то может увидеть его в такой момент, и уткнулся носом в белую ткань, делая глубокий вдох, ощущая себя безумно, невероятно счастливым. Когда-то давно Йоруичи-сан вскользь упомянула, насколько дорога была Киске эта хаори, являвшаяся единственной связующей нитью между двумя такими разными отрезками его жизни. Уже засыпая и прижимая к себе белоснежную ткань, Ичиго думал о том, что Урахара не был бы собой, если бы не вложил в этот подарок слишком много смыслов. Какой из них был единственно верным? Намек на то, что рано или поздно Ичиго станет капитаном? Или же тот, от которого у него все внутри переворачивалось и замирало, заставляя испытывать сладкий восторг? Мог ли он рассчитывать на то, что Киске — мурашки волной накрыли все тело — таким образом подарил ему «часть себя», впуская в свою жизнь, не словом, а делом показывая это? Это был самый лучший подарок на Белый День, который Ичиго когда-либо получал. И ради этого стоило продолжать сворачивать горы, тренировать банкай, быть подопытным во всех самых безумных экспериментах, приносить чай в лабораторию и еще много чего. Ради этого, и единственного теплого взгляда прищуренных серых глаз.