Чабрец и мята

      Если так остановиться на минутку, забыть про будничную суету, оглядеться по сторонам, то можно понять: мир, в котором я живу, совершенно неинтересен.       Все люди вокруг скучны и предсказуемы, и сейчас уже сложно понять, их ли вина в этом, или, может, проблема изначально настолько древняя и настолько глубоко уходит в наши корни, что не разглядеть и не догадаться. Рождаться с меткой на теле, которая определит твою судьбу — что может звучать более дико? Но в наше время это настолько обычно, насколько обычно разговаривать по телефону, находясь на другом конце континента.       Конечно, никто не возмущается тому факту, что их жизнь продумана до мелочей еще до рождения, даже наоборот, это сильно упрощает… все. Вообще многие проблемы перестают тебя волновать, когда не ты должен разгребать их. На том и погорело наше общество.       Мир соулмейтов.       Никто уже не волновался о том, что пара, предназначенная им, окажется наихудшим вариантом развития их будущего. Это должно быть ясно, как день, но, либо никто и впрямь не задумывался об этом, либо мысль намеренно проигнорирована и закинута в самые закоулки сознания: невозможно быть счастливым с тем, кого не выбрал ты, и кто не выбрал тебя.       Хотя, счастье — понятие растяжимое. Если человек счастлив просто спокойно существовать, то и речи здесь я, пожалуй, заливаю зря.       Раз речь пошла о судьбе, то стоит про нее узнать один волнующий факт. Ох, и как же она любит пошутить. Весь этот мир и есть одна большая шутка, но ей было мало.       В обществе пропагандируются каноничные браки. Пара не-соулмейтов считается за пустое место, вызывает у многих отвращение да и вообще — не приветствуется. И все это происходит даже с учетом того, что вероятность найти свою пару равна пятидесяти процентам, если и того не меньше. Не стоит забывать, что люди не идеальны и существует масса обстоятельств, мешающих встретиться предназначенным друг другу людям. Так и выходит: либо ты одинок и веришь, что однажды где-то промелькнет твоя метка, либо творишь себя сам и становишься предметом ненависти глупых людей.       Но самое веселое развлечение судьба придумала для себя, когда создала однополых соулмейтов, которых — угадайте, что? — тоже в обществе недолюбливали. Здесь уж совсем глупая ситуация: скрывай свою метку, храни тайну, найди девушку или парня, роди ребенка и обойдись лишь малой частью неприязни. И не дай бог, кто-то узнает правду!       У меня же был интересный случай. Жан Кирштайн — мой соулмейт. Мы нашли друг друга без каких-либо затруднений. Мы знакомы чуть ли не с самого раннего детства и примерно два года назад обнаружили одинаковые знаки на запястьях. Жан, как и полагается приличному человеку, начал свои нелепые ухаживания (он вообще весь был нелепый, пока не стал постарше), которые меня, ох уж этот злой рок, не зацепили.       Знаете, я всегда был человеком, шедшим всем поперек. Словно рыбная кость в горле, я встревал там, где ненужно, вылезал оттуда, откуда не ждали. Меня нисколько не затронул Жан в роли моего однополого соулмейта, больше меня волновала общественность и ее отношение к людям, как к личностям, которых стало так мало, что на весь мой город хватит пальцев двух моих рук, чтобы всех пересчитать. Однообразность мышления внушалась детям с самого их рождения и как это обошло меня, я, если честно, даже не представляю.       Жану пришлось отказать. Не хотел я быть с тем, к кому не питаю чувств более сильных, чем приятельских. Правда, Кирштайн, кажется, обиделся и теперь лезет драться каждый раз, как видит меня. Впрочем, я и не против, все же, в его понимании я разбил ему сердце.       И все же, становилось скучно.       Я не поддавался общему движению, но и все еще оставался одиноким. Проходя мимо различных кафе и парков, я наблюдал «счастливых» парочек, что весело шушукаются или же просто сидят в тишине, наслаждаясь атмосферой. Все мои одногруппники тоже уже нашли пару, исключением лишь являлся Кирштайн, но я уже говорил, мне почти жаль.       Я презираю судьбу, само слово звучит сухо и грубо. Она насмехается над нами, а я посылаю ей в ответ примерзкую улыбку. Только прозвучит одно слово в тишине, и все опускают руки, ждут неизбежного, решенного уже давно, подчиняются, перестают мечтать. И ведь зря! Судьба опасно скалится, устрашающе гогочет, запугивает, но неподавляемых боится. Таких все боятся, без исключения.       Вот и я был таким.       Я вертел в руках ключи от дома, когда нам объявили, что Рождество мы будем отмечать не дома, а в другом городе, всей группой, конечно же, по желанию, и, конечно же, желающих было много. Ключи как на пальце крутились, так и улетели куда-то на соседний ряд. Поездка была по какой-то акции против продажи сигарет. Я даже подумал, что, если бы не я, никакой поездки бы не состоялось, ибо за последнюю неделю сессии на нервной почве я, до этого не курящий ЗОЖ-ник, выкурил две пачки за две недели.       Но суть была не в этом. Дело все в том, что во время этой поездки я и встретил того, кто не был моим по определению судьбы.       Познакомились мы случайно, если это вообще можно было назвать знакомством. Просто однажды я и ещё пара человек зашли в чайную лавку за сувенирами домой и там вдруг оказался этот коротышка. Черт возьми, я принял его за подростка, что не выходило за рамки чего-то необычного, но ему это так не показалось. Я вообще до этого момента даже не подозревал, что одним только взглядом человека можно втоптать в грязь.       Как оказалось, это был владелец лавки. Угрюмый, серый, примечательный лишь своим низким ростом мужчина. Его лавка была с низу доверху заполнена всякими рождественскими безделушками, вот только сам он во всю эту атмосферу никак не вписывался. Таким бы в офисах торчать, но не здесь.       Неожиданно выяснилось, что свои мысли я озвучивал вслух и, в общем-то, по этой причине из лавки с чайными сувенирами вышли все, кроме меня, я в руках нес кубик сахара. Втоптать в грязь можно не только взглядом, в этом я уже убедился.        Следующая наша встреча произошла в кафе недалеко от этой лавки. Я сидел и пил чай, который заказал дабы согреться, при этом втыкал в телефон. Сидел я один, все мои друзья окунулись в эту рождественскую атмосферу вместе со своими возлюбленными, я же во все это никаким боком не вписывался, почему и сбежал сюда.       Я уже выпил половину чашки, как зазвенел колокольчик и в помещение зашел… Он. Не знаю, что это было, но сердце так екнуло, как не екало никогда прежде, и это включая наши с деканом факультета беседы о вечном (о моих оценках).       И, о черт возьми, он был так красив!       Я могу поклясться, он еще недавно был мерзким троллем, что с вечно недовольным лицом расхаживал по своей чайной лавке, я не знаю наверняка, но никак иначе его описать и нельзя было. А сейчас? Черные узкие брюки, темное длинное пальто, выглядывающий белый свитер и красные шарф и шапка — действительно похож на обычного подростка-стиляру, вот только взгляд непозволительно взрослый, коим не будет обладать типичный тинейджер.       Кроме того, что одним только взглядом он мог управлять вселенной, он, по всей видимости, обладал той харизмой, коей обладали и великие вожди. И даже рост не становился помехой в такие моменты, какое здесь — вы видели его осанку?       Как только он заметил меня, я сразу же махнул ему, приглашая присесть, даже не смотря на неприятную ситуацию в лавке, и он, презрительно скривившись, приземлился на сидение напротив меня. Сначала мы сидели молча, ему принесли воду и заварочный чайник. Но последующие действия меня несколько удивили.       — Что вы делаете? — я, глазами по пять копеек, таращился на руки мужчины.       — Чай завариваю.       — И всегда вы с собой носите чай из лавки?       — Всегда, когда меня пытаются напоить дерьмом.       Этот чудак тогда взял пакетик, в котором находились чайные листья, открыл, понюхал, усмехнулся и вытряс содержимое пакетика на поднос с фразой: «Забавно». Ничего забавного, он помешанный! На мой немой вопрос он ответил:       — Слишком много красителей и ароматизаторов. От чая здесь одно название.       После он открыл свой портфель и вытащил оттуда маленькую жестяную баночку, и тут же по всему заведению раздался вкусный запах чайных листьев, которым можно было напиться, только сделав несколько вздохов.       — Нравится? Чабрец и мята, — я блаженно прикрыл глаза. — Тебе не дам.       — Больно хотелось…       А хотелось, и весь мой вид говорил об этом. Чашка с моим чаем была благополучно забыта, когда листья коснулись кипятка в чайнике. Пары забивались во все пазухи носа, заставляя течь слюнки и не только.       — И все-таки, вы не поделитесь? — с плохо скрываемой надеждой в голосе.       — Нет.       — Жадина!       — Не то слово.       И на этом мы разошлись. Думаю больше бы я и не выдержал. Может, это были глюки, но чем дольше я сидел с этим коротышкой, тем более привлекательным он становился и тем меньше мне хотелось отпускать его. Но нужно было уходить, через пару часов все соберутся в одной из комнат отмечать Рождество. Но уходить не хотелось.       И все же, я ушел.       Отметили мы тогда недурно. Веселый гогот стоял на весь хостел, искусственные свечи на елке выдумано мерцали, камин тепло потрескивал, с интервалом в пять-десять минут звенели бокалы с соком и шампанским, нередкие шутки и танцы. Я и сам не заметил, как все вокруг оказались в стельку пьяные, не в состоянии сказать даже пару-тройку адекватных внятных слов. Я же весь вечер пил один только сок и был трезв, как то самое стекло.       Утро тогда было не менее захватывающим. Около часа я бегал по этажам в поисках активированного угля и хоть чего-то, напоминающего тазик, ведро — да что угодно! Теперь даже не знаю, так ли это хорошо быть трезвенником и ухаживать за всеми, когда мне бы хотелось, чтобы ухаживали за мной, и пусть даже меня бы рвало в этот момент.       Позже я просто сбежал. Первый день после праздника я представлял себе никак не в сопровождении пьяниц и их рвоты.       А сбежал я в городской парк, хотя там картина была не лучше. По дороге мне встретилось порядка пяти бомжей с пустыми фанфуриками боярышника, раскиданными вокруг, несколькими такими же тусовщиками, как мои одногруппники, которые выплескивали свой вчерашний ужин в мусорные контейнеры и еще прочая лабуда. Вот вам и обратная сторона Рождества.       Но даже среди всего этого было нечто прекрасное. Это нечто шагало по снегу с такой скоростью, с какой, наверно, не могли бы стартовать самые быстрые ходоки олимпийской сборной. Вдруг он заметил меня и подошел ближе, положив руку мне на плечо, сбивчиво проговорил:       — Сматываем нахрен отсюда.       Мне по два раза повторять не нужно, и, пока сердце заходилось в сумасшедшем ритме, мы с мистером-огромные-глаза-от-отвращения, держась за руки — серьезно, за руки! — неслись к выходу.       А руку обжигало. Я тогда не обратил внимание, но это происходило буквально.       — Благодарю… — уже в своем прежнем состоянии сказал он. — Там было слишком мерзко, забудь то, как я там выглядел, — и чуть немного погодя, добавил. — Я Леви.       — Эрен, приятно познакомиться, — он недоверчиво сощурил глаза.       — Приятного тут мало. На руку посмотри.       Когда взгляд мой упал на ладонь, глаза чуть не выпали из орбит. По всей ладони разошелся след от ожога, будто я только что приложил руку к кипящему чайнику.       Леви повел нас вверх по улице, направлялись мы к его лавке. Пока шли, он не проронил ни единого слова, ни разу не взглянул на меня. В общем, делал вид, что идет один и меня тут вовсе нет.       Хотя дверь мне любезно никто не придержал, но, как минимум, теперь я мог хотя бы заходить сюда, не опасаясь, что через минуту вылечу обратно под ритмичные удары веника по своей заднице. Я уселся за один единственный стол в лавке и расслабился.       Я бы так и сидел в прострации, не появись неожиданно передо мной чашка чая.       — Держи, хотя вряд ли после увиденного вообще что-то захочется.       В лавке не было никого. Снаружи висела надпись «закрыто», поэтому во всем помещении были лишь мы одни.       — Вы мне объясните, что это такое? — я протянул ему свою ладонь, а тот лишь хмуро зыркнул на нее.       После выпитого чая он все же рассказал мне. О том, что половину своего детства таскался по больницам, в надежде выяснить, почему его метка оставляет ожоги на тех, к кому он прикасается, а еще о том, как к нему боялись подходить даже собственные родители, потому что ожоги иногда были настолько сильными, что приходилось обращаться за платным лечением к заграничным специалистам. Он посещал многих профессоров, но вместо того, чтобы узнать правду о своей метке, узнал ее о всех метках в принципе…       Он боялся беспорядка. Какая-то детская травма спровоцировала проявления ОКР, почему и был в ужасе от происходящего в парке утром. Еще он мне почти поклялся, что в жизни бы не попросил сопровождения у такого идиота, как я. Ну да ладно, бывает.       — Что за правда о метках? — я переспросил его, так как он перескочил с темы. Не было понятно, специально это сделано или нет, но в любом случае, я обязан был все выяснить.       — Метки — просто родимые пятна, что начали появляться у всех людей около двух веков назад. Не существует избранных, не существует и предопределения судьбы, — у меня отвисла челюсть.       — Не хочешь ли ты сказать, что сказки про соулмейтов и всеобщее неодобрение — это лишь…       — Попытка восстановить падающую демографию. Рождаемость не увеличивается и верхушка зачем-то беспокоится о количестве проживающих людей в стране.       — А я и думал почему так странно, если одинаковые метки были у двух мужчин, почему это все равно не приветствовалось, — вид у меня был макисмально задумчивый. — И все же, почему родимые пятна были одинаковыми?       — Совпадение.       — Совпадение, — повторил за ним я. Звучит правдоподобно, но… — А твоя метка?       — Да ну не знаю я, Эрен, не знаю!       Но праздники закончивались и настал день возвращаться домой. До этого дня мы с Леви встречались, да, просто случайным образом встречались на улице, прогулочным шагом направлялись в лавку, там пили чай, говорили, молчали, прибирались и на этом расставались. Каждый раз происходил чисто по совпадению обстоятельств, можно даже сказать, «судьба» все подстроила. И каждый наш раз проходил в донельзя уютной обстановке.       Мы все собрались на Южном автовокзале, наш автобус должен был вот-вот прийти. Все весело что-то обсуждали, даже Жан не остался в стороне — привел какую-то пассию, что повисла на нем, однако, на подстилку не была похожа никоим образом. Неужто девушку себе нашел? Жан? Вот этот всегда нелепый Жан Кирштайн?       Я же стоял в круглом одиночестве. Смотрел на хмурое, тяжелое небо и размышлял о всякой несусветной фигне, например, почему, если птицы машут крыльями и летают, то я руками помашу и останусь торчать на этом грязном асфальте, да на меня еще и посмотрят, как на последнего шизофреника?       Все потащили грузить багаж, когда я так и остался стоять и смотреть на небо. Что-то вдруг задержало меня, почему-то именно сейчас нужно было потянуть время. Но в итоге мой одногруппник пихнул меня под бок, прося поторопиться.       И все же, что-то не давало мне покоя. Медленным черепашьим шагом я направился к грузовому отделению и также медленно втолкал свой багаж в отсек. Делать нечего, пора отправляться, иначе попадем то в пробку, то опоздаем где-то, то еще хрен знает что.       Уже одной ногой в салоне автобуса руку вдруг прожгло, и в тот же момент где-то за спиной раздался запыхавшийся знакомый голос:       — Эрен Йегер, вы мудак. А теперь возьмите эту карточку и валите на все четыре стороны, — правой рукой он расстегивал свое пальто, левую протягивал и что-то в ней держал.       — Это… и что это? — искренне не понимая.       — Моя визитка, чтобы связаться. Сейчас же вбей номер к себе в мобилу, а лучше вызубри.       Черт возьми, да! Я ждал его, неосознанно, но ждал.       Леви тяжело дышал, будто бежал сюда от самой лавки, нос, щеки и уши были чуть розовее, чем вся его остальная кожа. В который раз я заметил, насколько привлекательным, оказывается, был этот хмурый мужчина. Мне хотелось обнять его, расцеловать, зарыться руками в волосы и сделать еще кучу прочей фигни, которую я по обыкновению своему должен, вроде как, презирать.       Водила засигналил, подгоняя меня, но этого ни я, ни Леви уже не услышали. Мы, вовлеченные в глубокий поцелуй, не услышали ни сигналов, ни ужасающихся писков, ни восхищенных присвистываний. Лишь одним ухом я услышал крик Жана, но и тот был неразборчивым. Да и какое мне было дело, когда вот прямо тут стоит человек, не просто случайным образом поставивший мне метку на ладони, но и забравший огромнейший кусок от моего хилого сердечка? Никакое, абсолютно.       А губы были мягкими, пылающими. Леви и правда долго бежал, раз в такой холод кожа оставалась обжигающе горячей. Он мял мои губы, оттягивал, рвал. Ноги чуть не подкосились, когда в рот вдруг проник язык, а он так и стоял, держа меня за свитер. Шарил там, проводил по кромке зубов, по деснам, переплетаясь с моим языком. В уши вдруг врезался еще один сигнал водителя. Тяжело дыша, мы оторвались друг от друга.       Я вцепился в плечи Леви, чуть приобнимая его и тихо проговаривая:       — Я обязательно свяжусь, Леви.       После развернулся и вбежал в салон, двери тут же закрылись, чуть не придавив мне ногу.       Я тяжело плюхнулся на свое сидение и откинулся на спинку, где-то над головой кто-то спрашивал, кто это был такой, мол, неужели «судьба» ошиблась и у меня два соулмейта. Помню, что буркнул что-то про тупоголовых коней Жанов и провалился в сон.       Вот уж не знаю, судьба-ли это была или счастливое стечение обстоятельств, а, может, и вовсе сон, но с моим пробуждением ожог, недавно снова задетый и распаленный, на ладони так никуда и не делся. Лишь сейчас я разглядел, что он складывался в буквы.       «Чабрец и мята», — гласила еле-различимая надпись на руке.