Поцелуемся с кровью?

Твоя губа беспощадно разбита, на скулах несколько ссадин, тут же покрасневших и вот-вот готовых превратиться в синяки; алая, средней густоты жидкость медленно вытекает из твоего носа, неприятно, но уже так привычно и практически незаметно для тебя стекая по губам и подбородку. Капли крови то и дело падают на рубашку джинсового цвета. Можно позавидовать тому, как после стольких наших «игр» она всё ещё сохранила первоначальный цвет, вместо того, чтобы окраситься в багровый. С моим же лицом дела куда лучше: ссадин практически нет, лишь над бровью слегка видны следы удара; и губа пострадала не сильно, однако кровь всё-таки есть. Больше ударов я принял телом, и, не будь на мне измятой домашней футболки, наверняка можно было бы увидеть как старые, почти рассосавшиеся, так и «новоиспеченные» синяки на рёбрах. Кожа на костяшках моей правой руки разодрана больше, чем на практически целой и нетронутой левой, потому что ей я наносил удары чаще, в том числе в стену рядом с тобой, с твоим лицом. Так же, как и сейчас. В очередной раз бью с размаха в бетон, покрытый обоями какого-то мерзкого цвета, стиснув зубы от вновь нахлынувшей боли, которая, кажется, расходится волнами по всей нервной системе и в качестве конечной остановки бьет прямо в голову, вызывая то ли злость, то ли какой-то страх. Вижу, как ты хмуришься, поднимая на меня взгляд исподлобья. По своим меркам я уже достаточно разукрасил тебя и теперь требую более резких действий в ответ, побуждая на них с помощью не менее резких ударов. И ты это понимаешь. Тяжело и глубоко вздохнув, ты с новыми силами хватаешь меня одной рукой за шею (пожалуй, мой любимый приём), с напором толкая назад, и буквально через пару шагов я утыкаюсь поясницей в столешницу, противный холод которой чувствовался даже через одежду; тут же вцепляюсь пальцами обеих рук в твоё запястье, чтобы удержаться на месте, потому что мои ноги предательски подкосились именно в этот момент. Одной рукой упираясь в край мебели, в которую я был буквально вжат, и второй, что перед этим была на шее, схватив меня за волосы на затылке, ты тянешь их назад, заставляя меня открыть тебе шею, которая, к моему удивлению, еще ни разу не была тронута этим вечером. Я слышу, как жадно ты шипишь сквозь зубы, и пытаюсь увидеть твоё лицо через едва приоткрытые веки: моя голова запрокинута назад настолько, что я практически не могу сделать этого. Уже через мгновение ты зубами впиваешься в чувствительную кожу близ кадыка, из-за чего просто физически не могу сдержать короткий стон и закатываю глаза от переполняющего меня мазохистского удовольствия, что с каждым твоим укусом и крайне редким поцелуем проходило всё более жгучими волнами возбуждения по моему телу. Слышу треск ткани и сразу за ним ощущаю жар твоих губ уже на своём плече. Правда, теперь же ты чаще оставляешь на мне крепкие поцелуи, что потом превратятся в засосы. Открытые участки кожи теперь не только «украшены» следами поцелуев и укусов, но и запачканы кровью с твоих губ. Упираюсь руками на столешницу позади себя и от твоей крепкой хватки на моих побитых ребрах сжимаю в кулаке часть листа бумаги, попавшегося под руку, вновь издавая стон, но уже сдавленный от действительной боли. Мы играем в это безумие так часто, что наши тела едва успевают прийти в норму, а синяки на некоторых участках тела, кажется, не пройдут никогда. Мы любим боль и готовы довести друг друга буквально до полуобморочного состояния, одновременного с оргазмом. Почему игра? Да потому что мы делаем это осознанно, каждый раз будто соревнуясь и выявляя победителя, оставшегося с наибольшим количеством следов нашего сумасшествия. Должно быть, кому-то захочется называть нас умалишенными. Изредка мы можем перейти на какую-то нежность между всем этим хаосом, замешкать ради чего-то. Как и сейчас. Ты ослабляешь хватку на моём затылке, поднимаясь к моему лицу, а я открываю глаза, устремляя в твои вопросительный помутненный взгляд. Ты словно пытаешься убедиться и молча спросить, действительно ли я хочу этого, действительно ли готов зайти так далеко. Я оскаливаю зубы и тянусь к твоему приоткрытому окровавленному рту, но ты тут же сдерживаешь меня, сжимая пальцами пряди моих волос. Мы находимся в паре сантиметров друг от друга, твой взгляд нервно бегает от моих губ к моим глазам, и я вижу и даже чувствую твоё сомнение. Разжав кулак с уже полностью скомканной в нём бумагой, я завожу ладонь тебе за шею, внушая тем самым уверенность, и через мгновение ты всё же сдаёшься. Впиваешься губами в мои, страстно, резко и грубо целуя, и я тут же чувствую вкус твоей крови, мешающейся во рту с моей. Словно чрезмерно металлический, с привкусом медикаментов, такой, каким раньше он не был. Наши языки переплетаются в мокром от слюны и – в большей степени – крови поцелуе. Через какое-то время мы вынуждены прерваться, потому как дыхание сбилось уже слишком сильно, и нам был необходим полноценный глоток воздуха. Я медленно открываю глаза, в голове стоит какой-то неимоверный, ранее не знакомый гул, и тут же вижу твой взгляд, который больше не бегает по моему лицу – ты уверенно смотришь на меня, тяжело дыша через приоткрытые губы, точно так же, как и я. Я не свожу с тебя глаз, молча смотрю в ответ, а моя голова всё так же отклонена назад; кровь по большей мере вытекает из уголка рта, проходя путь по щеке, едва задевая мочку уха, и падает на столешницу, на тот самый скомканный мною несколько минут назад листок бумаги, который ты принёс домой буквально перед всем этим безумием. Листок бумаги из клиники, с диагнозом «вич позитивный».