Искупление

      Виктор вваливается в квартиру Плисецкого тяжелым мешком, падает прям на пол в коридоре, не удосужившись даже запереть за собой дверь. В комнату ворвался сквозняк, и побелевшее лицо Никифорова, которое уже по цвету отдавало синевой, не сулило ничего хорошего. Он так и остался лежать, пока не почувствовал щекой вибрацию пола от быстрых шагов, приближающихся с чудовищной быстротой. Юра первым делом захлопнул дверь, а затем присел на корточки у головы Никифорова, тыльной стороной ладони касаясь ледяных, почти безжизненных щек Виктора, который заторможено заморгал, пытаясь подняться с пола, или хотя бы перекатиться, чтобы видеть полный непонимания и жалости взгляд Юры, от которого в любой другой момент хотелось бы отвернуться. Но не сейчас, потому что сейчас, находясь на грани потери сознания, парень хочет запомнить каждую черточку, присущую юному фигуристу. Обеспокоенный Юра помогает Виктору сесть, затем быстро бежит за одеялами, сам находясь в полуобморочном состоянии из-за минутного происшествия, которое с каждой секундой рисует в голове всё новые страшные образы, один хуже другого, и от этого сдавливает грудь и дышать становится всё сложнее.       — Он не пьян, не пьян, — шепчет юноша себе под нос, пытаясь собрать в охапку все пледы, одеяла и подушки, пока вещи вываливаются из трясущихся рук, — он просто… боже, сколько он пробыл на морозе, что он тут делает, почему пришёл, почему он не в Японии, боже, зачем.       Юра приносит всё, что смог удержать, подкладываю подушки под спину мужчине, укутывая его всем, чем можно укутать, а затем по полу снова идёт небольшая вибрация, потому что юноша удаляется на кухню, чтобы приготовить чай, но всё сыпется из рук, и в конце концов чайные листочки рассыпаны по столу и полу, а на руке у Плисецкого красуется ожог, но он даже не может осознать, что ему больно, потому что присутствие Виктора выбивает их него дух, вызывает желание забиться в каком-нибудь углу и понять, что ничего нет, и это всего лишь больная фантазия разыгравшегося распотрошённого сознания, которое уже не способно различать иллюзию и реальность.       — Не звони в скору, всё хорошо.       Никифоров мямлит и говорит бесцветно, так что Юра чудом может понять его речь, ко всему прочему, его самого трясёт, и без того шаткие нервы дают полный сбой, и Плисецкий просто отключается, сидя напротив побелевшего безжизненного мешка, укутанного в миллион одеял.       Когда Юра приходит в себя, то у Виктора закрыты глаза. Испугавшись, юноша проверяет пульс, и пусть он слабый, но он есть, и Плисецкий шумно выдыхает, снова облокачиваясь на стенку, прикрывая глаза. В конце концов, ему удаётся взять себя в руки. Он аккуратно разматывает мужчину, перенося вещи обратно, на огромную кровать; затем подхватывает Никифорова за подмышки, таща по полу туда же — в спальню, затаскивая того на кровать, и снова накрывает одеялами, сам же устало падает рядом, пытаясь справиться с вставшей в горле панической атакой, которая вот-вот должна раздробить рёбра и глотку и выбраться наружу, снова утягивая сознание во мрак.       Виктор более ли менее отошёл лишь на четвёртый или пятый день — Юра давно уже потерял счёт дням и ночам, съедаемый собственными мыслями, которые разгрызли черепную коробку до основания, не давая шанса на нормальное существование ни в сознании, ни в редких непродолжительных снах, которые сопровождались чудовищными кошмарами и холодным липким потом.       В эту ночь Никифоров самостоятельно встал, чувствуя себя заметно лучше, что, конечно, не сказать о его внешнем виде, в прочем, как и внешнем виде Плисецкого, который больше походил на мертвеца.       Юра стоял у подоконника, бездумно пялясь в окно, когда Виктор подошёл сзади, вздыхая. Юноша обернулся, и мужчина тут же пал пред ним на колени. У Никифорова задрожали губы, по бледным щекам потекли редкие слёзы, и в свете луны его взгляд казался ещё печальней. Плисецкий заглянул ему в глаза.       — Я… я должен просить прощения. Я пришёл за прощением. И прощанием. Но, боже, как я тебя люблю, если бы ты знал, боже, как я тебя люблю, если бы ты…       Голос Виктора дрожал, слова слились в поток нескончаемой боли и признаний, он готов молить Юрия о прощении, лишь бы тот всё понял, лишь бы он понял, что Виктор его любит, что ему жаль, так жаль, что всё так получилось, но по-другому получиться и не могло, лишь бы он понял.       — Я прощаю тебя.       Плисецкий немного нагибается, чтобы обхватить мокрое от слёз лицо Никифорова, а затем поцеловать его в лоб. Он хочет сделать шаг, но мужчина с силой обхватывает его колени, прижимаясь к ним щеками, а затем забывается в гортанном рыдании, от которого закладывает уши.       — Тебе нужно проветриться, успокойся.       И Юра помогает Виктору забраться на подоконник, открывая пошире окно, так, что холодный ветер неприятно обдувает повреждённую им же кожу лица, но мужчина не противится, Плисецкий знает, как лучше. Юноша встаёт меж ног Никифорова, и тот продолжает сидеть на подоконнике, теперь уже спиной к улице, и где-то внизу шумят машины и кипит ночная жизнь.       — Я тебя прощаю. А ты меня простишь?       и юноша легко толкает Виктора.       и затем закрывает окно.       слыша глухой удар о лёд.