Цена

— Я слышала, что ты даже какие-то поступки совершал невероятные, дрался с кем-то из-за Анжелики, — улыбаясь произносит журналистка, и Машу снизу вверх, вдоль всего позвоночника пронзает ледяной холод. На мгновение она перестает контролировать собственное лицо и чувствует, как испуганно увеличиваются глаза и ползут вверх брови. Время застывает прозрачным желе, и в ужасе она целую бесконечную секунду ждет Лёнькиного ответа.        Лёня дрался из-за неё всего два раза. Не то, чтоб она считала, что этого мало.       В первый раз Максим подловил их возле гримёрки, где они самозабвенно целовались после общего концерта. Не ломился, не стучал — ждал, пока они выйдут, жевал зубочистку весь из себя крутой, в черной турецкой кожанке, которую, кстати, Маша ему и купила. Он давно знал, что его собственная семейная жизнь с ней закончена, видел их вместе с Лёней, конечно, понял, как сильно она влюблена, и конечно, обвинил в своем несчастье удачливого конкурента. В силу странного представления о том, что вопрос отсутствия любви в отношениях можно решить с соперником, или же просто от отчаяния, он решил выяснить отношения именно с Лёней, а не с ней. Зацепился сразу без экивоков:  — Чужих жен отбиваешь, паскуда? — и грубый толчок в грудь. Через несколько минут он лежал на полу, сжавшись в комок и закрывая голову руками. Спортивный, подвижный и сильный Лёня разобрал его на запчасти грамотно, безжалостно и быстро, даже не успев впасть в серьёзную боевую ярость — так, размялся немного. На протяжении всей короткой драки она смотрела на своего мачо идиотски влюбленными глазами. И под её взглядом он, естественно, рисовался и обошелся с и без того униженным Максимом слишком жёстко. В коридоре не было ни души, и они просто ушли, взявшись за руки, оставив Максима лежать под дверью. И нет, даже спустя все эти годы ей не было стыдно по этому поводу.       Второй раз случился, когда они возвращались из кино. Лёнька не хотел идти — настоящие пацаны не смотрят французские мелодрамы про любовь, но она его уговорила. В итоге фильма не увидели ни он, ни она — процеловались и прозажимались весь сеанс в последнем ряду. Припарковавшись на улице, чтоб не бить машину на ухабах в неосвещенном дворе, они спорым шагом шли к ней домой, ибо, как сказал Лёня по выходе из кино: — А щас, мать, у нас будет секс. И немедленно. — Привет! — голос Максима раздаётся из глубины спящего двора. Маша останавливается, будто споткнувшись. Лёня делает по инерции ещё шаг, но её рука тянет его обратно, и он возвращается. Максим никогда не был склонен к насилию, в нем никогда не было ничего угрожающего или опасного. Но, глядя на размытые темнотой приближающиеся очертания, Маша, как всегда в преддверии неприятностей, чувствует ползущий по позвоночнику холод. Интуиция её не подводит — уже через секунду она может разглядеть за Максимом ещё двоих. На этот раз он привел друзей. — Лёня... — начинает она, не зная, как закончить фразу: уходи отсюда немедленно? беги? Она так и не договаривает. Лёня, конечно же, решивший, что в опасности именно она, тут же задвигает её себе за спину со словами: «Зайди в дом». А как зайти в дом, если ключи в сумке, и их еще найти надо. И вообще она не оставит его одного. Они не за ней пришли. — Гуляем? — спрашивает Максим. Он остановился в полутора метрах перед ними. Двое сопровождающих располагаются за его спиной. Маше кажется, что у них что-то в руках, но она никак не может рассмотреть, что именно. — Домой идём, — быстро отвечает Лёня, и Маша понимает, что он думает то же, что и она, — спешим очень. — Да ну? И чего спешим? — Люди должны подъехать. Подготовиться надо. Чай поставить, стол накрыть. — В полдвенадцатого? — в голосе Максима издевка. — Так поздно ночью гостей ждём? — Угу. Образ жизни такой. Богемный, — Лёнина расслабленная манера говорить плохо сочетается с напряжением в его голосе. Во время всего диалога он медленно отступает к парадной. Маша отступает вместе с ним, непрерывно шаря в сумке в поисках связки с ключами. Ну наконец. Оказавшись у двери, вполоборота к ней, она склоняется к замку, пытаясь попасть в скважину ключом. И поэтому пропускает начало драки.       Нет никакого предупреждения, никакого сигнала. Они просто бросаются на Лёню молча. И, ожидавшая чего-то в этом роде, Маша все равно пугается до полусмерти и роняет ключи. Во дворе перед крыльцом черным-черно, она прижимается спиной к двери, вглядывается, пытаясь понять, кто кого. Она не кричит, не зовет на помощь. Может быть потому, что отчего-то искренне уверена в Лёниной способности справиться с любым количеством нападающих.       Человеческие фигуры чуть светлее темноты мельтешат перед ней, то сливаясь в одну большую, то распадаясь на части. Через несколько минут от единого целого отделяется одна из частей, отодвигается в сторону, шатаясь и хрипя: «Сука! Да пошли вы все на...» неуверенно тащится куда-то в сторону улицы. Маша с удовольствием провожает уходящего взглядом.       Но потом что-то идет не так. Общая масса разваливается окончательно. Один оседает на асфальт. Двое оставшихся бьют лежащего ногами, и Маша осознает, что бьют Лёню. Ее веселье, уверенность в своих и в его силах сдувает ветром. Она захлебывается паническим вздохом, делает шаг вперед. Что делать? Что ей делать? «Помогите!» — тоненько начинает она, вспоминает рекомендации из «Cosmopolitan» и уже изо всех сил истошно вопит: «Пожар! Горит! Пожар, люди!». В высотке над их головами клацает, открываясь, окно. — Что такое там? — спрашивает женский голос. Один из нападающих останавливается и задирает голову. — Вы что делаете? Что вы поджигаете там?! — продолжает вопрошать женщина. — Я сейчас милицию вызову! Первый боец подскакивает ко второму и оттаскивает его в сторону: «Макс, хватит! Валить надо! Пошли!» Макс отвешивает напоследок еще один удар и, развернувшись, тяжело бежит за корешами, а Маша с криком «Скорую вызовите, кто-нибудь!» бросается на асфальт на колени и склоняется к неподвижному силуэту: «Лёнька…» Он не отвечает, молчит, а лица его ей не видно. Окно над их головами хлопает, во дворе становится тихо. Маша склоняется ниже, ощупывает патлатую голову — пальцы скользят в мокром. Кровь? «Лёня... Лёнечка... пожалуйста... Лёня!» В ответ он шевелится и тихо стонет, и она чуть не плачет от облегчения — живой. — Ты почему не ушла? — бормочет он и пытается сесть. Она помогает ему, но без успеха — он охает и заваливается обратно. — Ох, чот не могу... — Лёнечка, — она с трудом сдерживает всхлип, — ну куда же я могла без тебя уйти? Надо встать, хороший мой. У тебя кажется кровь, нам с тобой в больницу надо. — Какая кровь, — бубнит он, — я мокрый весь. Я, блин, в луже лежу. Вопреки собственному желанию и логике ситуации она неожиданно для себя смеется: — Ты в ней не один, в этой луже, Лёнька. Я в ней сижу с тобой рядом, между прочим. Давай вставать? — Конечно, давай, — соглашается он. На секунду Маше кажется, что все нормально, вот сейчас он встанет, они пойдут наверх в квартиру, помоются... Он приподнимается, опирается на локоть и без звука снова укладывается обратно. — Чот не могу... — повторяет он изменившимся голосом, и опять у неё этот чертов холод по спине. — Больно? — дрожащим голосом спрашивает она. — Угу... — Где болит, Лёнь? — Не знаю... бок... всё... голова кружится... Паника подступает снова, Маша чувствует подкатывающую истерику. Так. Не сметь. Не сметь! Ключи от машины. — Лёнька, где твои ключи от машины? Он снова шевелится, хлопает себя по карманам. — Не знаю... я в руке их держал. Выронил... Где-то тут должны валяться... Маша активирует дисплей мобильного, ползает по асфальту в поисках. Лужи, крышки от бутылок, бумажки, окурки. Да она так до утра может здесь искать, пока Лёня кровью истекает. Что делать? Скорую? Эти пока приедут… Такси! Она выбирает сухой участок асфальта, сев на поджатые ноги, находит номер в сохранённых, вызывает такси к воротам двора. — Водитель в вашем районе, подъедет минут через десять-пятнадцать, — говорит приятный женский голос. Как только Маша узнает, что у неё есть максимум пятнадцать минут, чтоб поднять Лёню на ноги и вывести на дорогу, в ней мобилизуются доселе неизвестные ей самой силы. — Давай, дорогой, будем с тобой садиться. Я помогу. Она усаживает его, поддерживая под спину. Потом, закинув его руку себе на плечи, после нескольких попыток, неимоверным усилием поднимает на ноги. Он коренастый, ширококостный и тяжелее ее, как ей кажется, раза в два. Он молчит, не стонет, не кряхтит, явно изо всех сил пытается стоять сам. Но его качает из стороны в сторону так сильно, что она практически взваливает его на себя, чтобы хоть как-то удержать на ногах. Спустя вечность, непостижимым образом выбарывая у гравитации каждый шаг, ей удаётся довести его до мостовой как раз вовремя к подъехавшему такси. Кое-как затолкав свою ношу на заднее сиденье, она втискивается рядом, пока Лёня просит отвезти их в районную больницу, где есть травмпункт. Таксист не отвечает, смотрит на них по очереди в зеркало заднего вида и очевидно колеблется, но в конце концов трогается с места. Ей требуется время, чтобы собраться с мужеством и заглянуть Лёне в лицо. Он выглядит страшно даже в слабом, мелькающем свете уличных фонарей — лицо так перепачкано кровью и грязью, что его невозможно узнать. Он откинул голову на сиденье, закрыл глаза и странно прерывисто дышит. — Это кто ж его так? — спрашивает таксист, наблюдая за ней в зеркало. — Грабители, — вдруг тихо произносит Лёня, упреждая Машин ответ, — куртку мою хотели. — Не дал? — Не дал. — Молодец, — одобряет таксист, и до конца поездки больше никто ни с кем не разговаривает. Лёню выручает врожденная способность трепать языком на любые темы. — Нуу... я не помню... Я так много дрался, что не помню... — тараторит он и бессознательно вытирает о бедро вспотевшую ладонь. Это единственное, что выдает, до какой степени он потерял самообладание. Придя в себя, Маша кидается на выручку: — Что не помню, сколько раз и с кем, — подхватывает она ему в тон, и смеется вместе с журналисткой, которая на уточнении не настаивает и кажется вполне довольной ходом беседы. Пронесло. Но до конца интервью Маша все время посматривает незаметные непосвященному глазу отметины у Лёни на лице, и уже не может прогнать ощущение холода вдоль позвоночника. Нет, он не забыл. И она не забыла.       Сидя в обшарпанном с дырявым линолеумом коридоре районной больницы, в ожидании, пока кто-нибудь выйдет и скажет ей, что с Лёней, она обнаруживает, что её ноги снизу до верху покрыты слоем засохшей грязи при этом и коленки, и голени в глубоких царапинах. Ещё она свезла до крови ребро левой ладони, юбка в страшных, наверняка не выводимых пятнах, а у правой босоножки оторвалась одна из поперечных лямок. Осматривая ущерб, она думает о том, что фиг с ней, с юбкой, что царапины фигня и до свадьбы заживут, о том, что Лёнькина одежда, в том числе и пресловутая куртка, уж точно наверняка годится только в мусор и вдруг понимает, что дело вовсе не в одежде. Лёня где-то там за крашенными белой краской дверями, и неизвестно, чем кончится для него их поход в это дурацкое кино. Её идея. Это она вытащила его на свидание. Отчаяние стискивает горло, Маша зажимает рот грязной ладонью и судорожно дышит через нос, но не плачет, держится. — Вы родственница? — спрашивает усталый врач в мятом халате. Она вскакивает на трясущиеся ноги, слишком громко говорит: «Жена!» и вскидывает голову. А пусть попробуют доказать, что нет. Но врачу совершенно всё равно. Блюсти чужую нравственность в половине четвёртого утра он не намеревался. — Пройдёмте тогда в палату. — Он в сознании? — теперь вместе с ногами у неё дрожит и голос. — Да, — врач открывает дверь и останавливается, пропуская её вперед. — Что с ним? — она тоже останавливается — прямо в коробке двери, напротив врача. Ни туда ни сюда. Ему некуда от неё деваться. Он ей ответит. Он и отвечает с раздражением очень утомленного человека. — Здесь будем разговаривать? В дверях? Зайдите в палату, девушка…       Она послушно следует за ним и утыкается в белую ширму, которая отгораживает часть палаты. Сейчас она увидит Лёню. Врач, больше не обращая на Машу внимания, заходит за ширму, и она как сомнамбула волочится следом. Окно. Тумбочка. Врач загораживает кровать и того, кто на ней, Маша выходит из-за его спины к изножью кровати. И встречается с Лёней глазами. Нет, вот правда, она ожидала худшего. Распухшая губа, ссадины, несколько небольших швов и слегка заплывший правый глаз, но в общем, в контексте происшедшего он вполне пристойно выглядит. — Сотрясение мозга второй степени, сломаны восьмое и девятое ребра с правой стороны, в девятом, десятом и седьмом переломы неполные, трещины то есть. Перелом правой ключицы, без смещения. Так, ушибы... Маша ахает, врач поднимает глаза от бумаг, рассматривает её с секунду и, видимо, видит в её лице что-то, отчего смягчается. — Ладно, в общем ушибы... — снова смотрит на Машу и уже совсем мягко добавляет: — Звучит страшнее, чем оно есть. Опасности для жизни нет. Ему крупно повезло на самом деле... Ну поболит, конечно. Таблеточки попьёт. Пару недель постельного режима, пару месяцев аккуратненько, годик поберечься, не носиться, и всё будет в полном порядке. Всё время, пока он говорит, Лёня не сводит с Маши своих невыносимо-ясных глаз. Словно во сне она движется к нему по линии его взгляда, как по канату. Но врач с ними ещё не закончил. — Остается ещё вопрос: побои вы снимать не захотели, так что милицию не оповещаем? Маша не успевает открыть рот, как вместо неё отвечает Лёня: — Нет, — твердо говорит он, — какой смысл? Мы их не разглядели, темно было во дворе. — А почему они на вас напали собственно? — спрашивает врач, и Маше почему-то кажется, что он не верит. — Денег хотели. Куртку пытались снять. Быдло какое-то поселковое на гастролях. — Ну, мы должны бы, конечно, звонить в таких случаях, но как знаете, — равнодушно роняет доктор и выходит, оставляя их одних. Маша покрывает оставшееся до кровати расстояние одним шагом, прыгает к Лёне на постель, хватает ладонями его лицо. Живой. Живой. Всё будет хорошо. С ним всё будет хорошо. Слезы текут у неё ручьем, когда она зацеловывает его ободранную физиономию. Он морщится, но улыбается опухшими губами и чуть отстраняет её от себя: — Подожди... Подожди, Мань... это важно. Если ещё будут спрашивать, ты ничего не видела, поняла? Было темно и ты никого не узнала, слышишь? Но она не отвечает — утыкается лбом в шею над повязкой, подтягивает под себя на кровать грязные ноги, обхватывает его рукой поперёк перевязанной груди и долго плачет.       Через два дня Лёня правдами, а больше неправдами выканючивает выписку, и ему разрешают уйти домой под собственную ответственность — приходится даже что-то подписывать. Они так ничего и не сказали ни его, ни её родителям. Поэтому приехав забирать его из больницы, Маша привозит с собой только что купленные шмотки — старые, которые она не может заставить себя разобрать, так и лежат грязным, мокрым комом в кульке у неё дома. Она оставляет пакет на полу у кровати и тут же выходит в коридор — ответить на пропущенный папин звонок. По закону подлости папа требует, чтоб она немедленно приехала к ужину. Маша отказывается, неудачно придумывая причину, и разговор превращается в разнос — да что ж такое, уже несколько дней ни слуху, ни духу, куда это годится, что же это происходит в её жизни, что отец стал вдруг не нужен. Ей приходится заново оправдываться, изворачиваться и по ходу сочинять следующие отговорки. К концу разговора папа уже совершенно точно знает, что она ему врёт, о чем ей и сообщает, после чего бросает трубку. Расстроенная она возвращается в палату, где Лёня сидит на кровати полностью одетый и обутый. — Сам? — восхищается она. — Сам заплатил медсестре, да. Чудеса пятидолларовой банкноты, — криво ухмыляется он. В лифте Лёня с достоинством стоит очень прямо, и с теми же достоинством и прямой спиной загружается в такси. На нём темные очки и вязаная шапка, поэтому ни в вестибюле больницы, ни во дворе, ни водитель в машине его не узнают. А Машу без косметики не узнают вообще никогда, так что она и не напрягается. Она называет водителю свой адрес, и ждёт протестов, но Лёня не возражает. Их завозят прямо во двор, Лёня платит и все с той же королевской осанкой вылезает из машины. Маша идет, держась за его руку, чуть позади, смотрит на широкую спину и хвост светлых вьющихся волос из-под шапки и млеет. Всё хорошо. «Всё хорошо» заканчивается уже на середине первого лестничного пролета. Лёня тяжело наваливается на перила и с тоской заглядывает наверх. До ее этажа еще топать и топать. — Давай, может, я помогу? — осторожно спрашивает она. — Не-не, — браво отвечает он, — щас. У тебя тут ступеньки просто нестандартные какие-то... высокие. Но что мне твои ступеньки, я ж крутой. Она снова смеётся вопреки желанию: — Да знаю я. Дальнейший подъём длится бесконечность. Она терпеливо идет за ним. Помощи больше не предлагает, просто останавливается, когда останавливается он, и тихо ждет. Ступенька. Еще одна. К тому моменту, когда он добирается до её входной двери и упирается в косяк дрожащей рукой, на нем нет лица. Бледный как смерть, покрытый липким потом, он молча вваливается в квартиру, и интуитивно чувствуя, что ничто не имеет значения, что главное — ему сейчас лечь, Маша тащит его в спальню. Он полусадится-полупадает на кровать, пытается ногами снять ботинки. Маша стаскивает их с него, потом снимает куртку и рубашку, и прижимает руку к губам, когда видит корсет на ребрах и перевязанное плечо. — Ложись давай. Закусив губу, он аккуратно опускается на подушку, закрывает глаза и так, с закрытыми глазами здоровой левой рукой расстёгивает слишком широкие — не угадала она с размером, джинсы. — Что, прямо сейчас? — спрашивает Маша, стягивая с него штаны и пытаясь разрядить обстановку — ей очень не нравится как он выглядит. Он приоткрывает один глаз: — Полчаса мне на отдых, и сливаемся в экстазе. Улыбаясь, она тянется к пледу и укрывает его до середины груди. — А давай лучше завтра? — Давай, — соглашается он и мгновенно засыпает. Они не могли предположить, что это и было началом их семейной жизни.       На следующее утро, покормив Лёню в постели завтраком после вялого сопротивления (— Да ты чо, Мань, что ж я к столу, что ль, не встану?), и обсудив с ним ситуацию (— Мне же надо ему объяснить, где я пропадаю), она звонит папе. — Пап, привет. Ты можешь приехать прямо сейчас? — он молчит несколько секунд, потом говорит «Я же знал, что что-то случилось», — и разъединяется. Через час он уже звонит в дверь. Маша открывает, ничего не говоря, ждет, пока он разуется и ведёт его в спальню. Отец заходит, видит в кровати покорёженного, расцвеченного всем спектром синего цвета Лёню и поворачивается к Маше: — Это что значит? Всё, что она хотела сказать, все заготовленные объяснения исчезли из её головы, и она просто тупо молчит, избегая отцовского взгляда. — Драка была, Юр, — негромко произносит Лёня. — Это я уже понял по твоему виду, — с раздражением отрезает её отец, не сводя с Маши глаз. — И что? — С Максимом, — шепчет она и чувствует, что сейчас расплачется. — Что? Что ты там бормочешь? — он говорит громко, уже на грани крика. И Лёня снова включается в разговор. — С Максимом была драка. Он на нас прямо здесь во дворе напал с двумя своими корешами. Ночью. — Максим? Да никогда в жизни! Чего вдруг? И вообще, что вы двое делали здесь во дворе? Ночью! — отец перестает прожигать её взглядом и теперь сердито смотрит на Лёню. — Из кино возвращались, — миролюбиво отвечает тот. — Я, вроде как, ухаживаю за твоей дочерью, Юр. — Какого ляда ты при живом муже за ней ухаживаешь?! — Живой муж давно в отставке, Юр. Слушай, хорошо хоть он Маню не тронул! Он же уже дважды драться со мной лез. Второй раз чуть не убил, честно говоря. — Максим? К тебе лез? — Ну мне-то что с ним выяснять? В первый раз я отбился. Во второй вот так... Спроси у Мани. — У «Мани»... — передразнивает отец, снова поворачивается к ней, и она с ужасом видит, что он в абсолютной ярости. — Правда, пап... — робко пробует она. — Просто отлично, «Маня»! — перебивает он, издевательски выделяя её имя. — Это именно то, что тебе сейчас необходимо! Вот самое то! Развод, роман с этим оболтусом и скандал с недоноском-бывшим-мужем и милицией! Ну ё ж маё! — Да не было ни скандала, ни милиции, пап, — наконец она находит в себе силы говорить с нормальной громкостью, не пытаясь заплакать, глядя прямо в рассерженное лицо. — Что значит не было?! Вы в больнице были? Там врачи, когда его такого увидели, не могли милицию не вызвать! — Могли. Не вызвали, — эхом повторяет она, — Лёнька отказался снимать побои, сказал, что это гопота заезжая куртку с него снять пыталась. Их лиц мы в темноте не разглядели, опознавать нам некого. И всё, понимаешь, папа. Всё! — И вам поверили... — он на глазах остывает, и хотя глядит всё еще с недоверием, но в глазах мелькает тень сочувствия. — Конечно, поверили, — вмешивается Лёня. — Я когда вру, всегда в глаза смотрю. Папа молчит мгновение, издает вдруг короткий смешок, несколько раз переводит взгляд на Машу и обратно на Лёню, машет рукой и выходит из спальни. Лёня кивает в сторону двери — мол, за ним, но Маша сама уже бежит следом. Он стоит в кухне у окна, потирает переносицу. Маша останавливается в дверях, прислоняется к притолоке. Опять ругаться? — Это действительно Максим его так отделал? — Их трое было. Лёнька с одним разобрался, но оставшиеся потом его... — Трое! Ничего себе! Никогда бы не подумал, что Макс способен... Он покачивает головой, глядя на линолеум перед собой. — И когда ты собиралась мне сообщить, что с Максом больше не живёшь, скажи на милость? История, конечно, говённая, прямо скажем. Хорошо, хоть без огласки обошлось. В этом плане Лёня молодец, конечно. Из больницы отпустили, значит ничего страшного? — Его не отпускали, он отпросился. Через два дня. Бумагу подписал. — Вот придурок. Что-то сломано? — Рёбра. Ключица. Сотрясение мозга. — И два дня в больнице всего! — Я его как раз забирала, когда ты вчера звонил. — Ты поэтому со мной так разговаривала? — Как разговаривала, пап? — Ну по-идиотски, как. Врала. — Пап, а что я должна была тебе сказать? Как я могла всё это объяснить по телефону? — Ладно, — он снова машет рукой и делает шаг к выходу, — ты его тут что, выхаживать собираешься? — А кто его будет выхаживать? Где ему лежать? — она чувствует, что начинает серьёзно сердиться. — Продолжать в больнице светиться? Так ты же сам боишься огласки! Или он должен валяться один в своей квартире? Это всё из-за меня случилось между прочим! — Маш... — отец подходит к ней, заглядывает в лицо, — я же за ним уже несколько лет наблюдаю. Он оболтус по жизни, понимаешь? Разгильдяй. С такими постоянно происходят подобные истории. Они вечно во что-то впутываются... — Да ни во что он не впутывался! Это же из-за меня всё! Они же с дубинками на него пошли! С милицейскими дубинками! Втроём! Они избивали его ногами! Из-за меня! И Максима, этого подонка, да его в тюрьму вообще надо, а он его выгораживает! Покрывает! Из-за меня! — она вдруг понимает, что кричит, и резко умолкает. Папа смотрит на неё, несколько секунд то ли с укоризной, то ли с жалостью, качает головой, молча обувается, молча выходит из квартиры и закрывает за собой дверь.       Лёня проводит в постели несколько недель. И хотя он не жалуется и не ноет, но злится из-за боли и собственной слабости, из-за невозможности не то, что нормально функционировать, а даже просто сесть без посторонней помощи, и поэтому частенько либо впадает в мрачное молчание, либо ворчит по пустякам.       Она действительно его выхаживает. Носит в постель еду, неприметно систематически придвигает стул, за который он подтягивается, чтобы встать, меняет повязки, стоически терпит перепады его настроения и брюзжание. Когда, спустя четыре дня жёсткого постельного режима, он, пошатываясь, шлёпает на кухню с намерением приготовить ей завтрак, она пересиливает себя и не идет следом — сам так сам. Яичница у него получается отличная, но он её уже не ест, по стенке кое-как добирается до кровати и больше не встаёт до конца дня. Маша никак это не комментирует. Кухню после его готовки она отмывает тоже молча. Как будто со стороны, немного испуганно она наблюдает за тем, как моментально привыкла к его присутствию в своей квартире, к его бурчанию и смеху, к его запаху в ванной, к сопению на соседней подушке, к грязной посуде после двоих, как быстро, в течение нескольких дней они приноровились друг к другу, как он мгновенно, сразу окончательно и бесповоротно стал её. И так больше никогда и не ушел ни из её дома, ни из её жизни. После интервью Лёня непривычно молчалив. Он молчит, когда они садятся в машину, молчит, когда зелёный "Жигуль" подрезает его на выезде, молчит по дороге. Они останавливаются на светофоре, и Маша, не понимая этого молчания, кладёт руку ему на колено. — Лёнь, ты чего? Он косится на неё. Серьезно, без ухмылки. — Всё хорошо. — А чего молчишь? — Думаю. — О чём? — О цене. Маша внутренне замирает. — И как была цена? Он поворачивается к ней всем телом, кривится в такой родной усмешке. — Это ты мне скажи. Ты тоже участвовала. — Ну, мне-то было ничего, терпимо. — Да, — загорается зелёный, и они ползут через перекресток за неизвестно отчего тормозящим перед ними «Инфинити». — Мне тоже. Даже, я бы сказал, весьма недорого. Ты досталась мне всего за пару тумаков, женщина. Она сжимает кулак, легонько толкает его в бок и искренне смеётся, как всегда смеётся даже самым дурацким его шуткам.