хранить любимое

Мирон Федоров никогда не позволил бы своему злейшему врагу узнать свою самую сокровенную и постыдную тайну. Ладно Ресторатор. Но Гнойный никогда не должен узнать, что Мирон омега. И что в этом месяце у него началась течка. К этой неприятности невозможно было привыкнуть, и она всегда выбивала из колеи. Оксимирон был вынужден отменить запланированные на эту неделю интервью и встречи, и просто запереться дома. Чистота, порядок, симметрия, прямые углы, все это сводило с ума. Хотя обычно Мирон стремился именно к порядку в своей квартире и жизни. Но когда у тебя течка, начинаешь смотреть на вещи под другим ракурсом. Было очень плохо, приходилось носить огромные подкладки для белья и хотелось лезть на стену от желания трахаться. Но нельзя, точнее не с кем. Не с Гнойным же ему трахаться. Поэтому Мирон много пил и спал. Однажды, на третий день мучений, когда он, кряхтя и вздыхая, пытался встать с кровати, чтобы выпить воды, зазвонил телефон. Мирон медленно доковылял до кухни, промочил пересохшее горло, и только тогда снял трубку. — Алло. На том конце провода молчание. — Говорите, я вас слушаю. Тишина. Мирон выругался и с силой поставил телефон обратно в гнездо. Наверняка опять малолетние придурки узнали его номер и «смешно» шутят. Он пошел в душ. Холодная вода омывала не только тело, но и, казалось, разум, слегка проясняя тяжелую голову. Оставалось успокаивать себя тем, что еще несколько дней — и течка закончится, позволяя опять войти в привычный ритм жизни. Спустя двадцать минут Мирон наконец выключил воду и начал вытираться большим банным полотенцем. До его слуха дошел приглушенный звонок в дверь. Разозленный недавней выходкой с телефоном, Мирон сначала не хотел подходить. Но потом решил хотя бы посмотреть в глазок. Он накинул на себя большой махровый халат и вышел из ванной. За дверью он увидел такое, что чуть не упал. Там стоял Славка Карелин со своей нахальной рожей и в темных очках. Мирон хотел притвориться, что его нет дома и не открывать, но было уже поздно. Все чувства обострились, и он почувствовал, что не может не впустить Славу внутрь. Во всех смыслах. Хотя нет, рассердился Мирон, никаких всех смыслов. Максимум, куда может войти Гнойный, это его квартира. Так что он открыл дверь, предварительно запахнув халат потуже, и решил сразу перейти в наступление: — Чего пришел? — Ты пропал, третий день ни слуху ни духу. Кто-то уж думает, что ты помер. Вот захотел удостовериться лично. — Гнойный говорил своим обычным похуистичным тоном, но Мирон не понимал, почему его вообще ебет его, Мирона, отсутствие. Поэтому он так и спросил: — А тебе-то что? — Да ничего, просто так и знал, что ты засел у себя дома, как таракан. Кстати, можно войти? — нагло ответил Гнойный. — Нельзя! — сердито ответил Мирон, но сам отступил, освобождая проход. Слава ступил вперед, подошел ближе, и в ноздри ударил его запах, запах настоящего самца. Мирон отвернулся, чтобы Слава не понял, что у него встал. Надо держать себя в руках. Жаль только, что это невозможно.