Твоя Боль

В промозглый сентябрьский вечер, столь типичный для Лондона, Анджелина Джонсон шла по улице, плотно прикрыв голову капюшоном мантии-дождевика. Холодный ветер пронизывал до костей, но она будто не замечала ни ледяных струй дождя, ни глубоких луж, в которые ступала прямо, не выбирая пути. Шаги были размеренными, почти механическими — словно ноги сами несли её по знакомому маршруту, а мысли витали где-то далеко, за пределами этого серого, мокрого, равнодушного города. Если бы кто-то обратил на неё внимание, он бы увидел: она тонет в мучительных раздумьях. Взгляд устремлён вперёд, но видела она не фасады домов, а призраков прошлого, которые следовали за ней по пятам, насмешливо шепча: правильно ли ты поступаешь? Не предаёшь ли ты его каждым своим шагом к другому? Она остановилась возле невзрачной вывески «Бар „Последний Шанс“». Какая пошлость. Буквы поблёкли, стекло в трещинах. Место выглядело так, будто цеплялось за существование из чистого упрямства — или из привычки медленно умирать. Таких баров миллион на окраинах Лондона, — подумает случайный прохожий. И ошибётся. Для Анджелины этот бар был единственным. Единственным местом, где она могла найти его. Глубоко, с надрывом вздохнув, Анджелина толкнула дверь. Внутри — тусклый жёлтый свет, пыльные плафоны, запах старого дерева, прокисшего пива и чего-то тоскливого, почти трупного. Барная стойка в пятнах, стулья, которые, казалось, не меняли положения лет двадцать. Она огляделась — и взгляд сразу нашёл знакомую рыжую макушку в дальнем углу. Сердце сжалось от боли, отчаяния и постыдного облегчения. Она быстро зашагала к столику. — Привет, Анджелина, — безжизненно произнёс Джордж. — Здравствуй, Джордж. тихо ответила она, аккуратно снимая мокрую мантию. Ткань тяжело шлёпнулась на спинку стула, оставив на ней тёмное пятно. Она села напротив, избегая его взгляда. Он молча пододвинул к ней стакан с пивом. Пена уже начала оседать, образуя на краях белёсую, грязную кайму. — Я не думал, что ты придёшь. Но заказал две пинты. На всякий случай. Рад, что ты здесь. Наверное. Она попыталась улыбнуться — вышла жалкая, фальшивая гримаса. — Ты знаешь, что я приду. Каждый месяц я здесь в этот день. — Зачем? — он наконец посмотрел на неё. Во взгляде — бездонная пустота. — Я каждый раз пытаюсь понять. И каждый раз не понимаю. Она молчала. Как сказать то, что боишься признать даже себе? — Ты единственный, кто… После того, как... — Анджелина сглотнула образовавшийся комок, который не давал ей сказать. — Я понял, — перебил Джордж мёртво. Пожевал губу. — Я каждый раз жду, что Фред войдёт. Ухмыльнётся: «Эй, братец, что ты тут делаешь с моей девушкой?» — и хлопнет по плечу. А потом всё станет как раньше. Я оглядываюсь. Постоянно. Хотя знаю — он не придёт. Капля пива медленно сползла по стеклу. — Без него я — пустое место. Меньше чем нуль. Меньше чем пыль. Тишина накрыла их, тяжёлая, липкая, как мокрое пальто. Где-то вдалеке звенела посуда, приглушённо бубнил радиоприёмник, но для них существовал только этот миг — миг общей, невыносимой боли, которую они разделяли, но не могли ни облегчить, ни назвать. Через несколько минут Джордж встал, допил пиво одним глотком и протянул руку: — Пойдём. Комната на ночь арендована. Едва переступив порог, Джордж прижал Анджелину к стене. Руки дрожали — от холода, от отчаяния, от ненависти к самому себе. Он покрывал поцелуями её лицо, шею, словно пытаясь стереть невидимые следы прошлого, заменить их чем-то новым. Чем-то живым. Чем-то запретным. Он посмотрел сверху вниз, глаза горели лихорадочным огнём. — Скажи, чтобы я остановился, — хрипло выдавил. — Прямо сейчас. Анджелина молчала. Только подняла руки и коснулась его лица — кончиками пальцев провела по щеке, по шраму у виска. Потом мягко, но настойчиво потянула его за шею вниз. Губы снова встретились, жадно, яростно — с привкусом пива, соли, невыплаканных слёз. Он целовал её глубоко, с языком, с низким стоном, который сам от себя не ожидал. Руки скользнули под свитер, задрали его вверх, обнажая горячий живот, рёбра — и наконец тонкий белый кружевной бюстгальтер, почти прозрачный в тусклом свете лампы. Кружево было тончайшим, снежно-белым, с изящным растительным узором, который едва прикрывал тёмные соски, уже напряжённые и проступающие сквозь ткань. Джордж замер на секунду, глядя на эту белизну, такую неуместную, такую чистую в этой грязной комнате — и в их грязной истории. Его дыхание сбилось. — Это… — он не договорил, только провёл большим пальцем по краю чашечки, чувствуя, как сосок твердеет ещё сильнее под его касанием. Анджелина выгнулась, помогая стянуть свитер через голову. Волосы растрепались, прилипли к щекам. Белое кружево теперь было полностью открыто взгляду — контраст с её тёмной кожей делал его ещё ослепительнее, ещё более греховным. Джордж опустился на колени. Пальцы дрожали, расстёгивая пуговицу джинсов, тянули молнию. Ткань сползла по бёдрам, открывая белые кружевные трусики — такие же тонкие, такие же белоснежные, с маленьким бантиком спереди. Ткань уже промокла насквозь в самом центре, прилипла к коже, обрисовывая набухшие губы и тёмный треугольник волосков под ними. Он провёл ладонью по внутренней стороне бедра вверх — медленно, почти благоговейно — и коснулся кружева кончиками пальцев. Ткань была горячей, влажной, липкой. Джордж прижался губами к ней прямо через бельё, вдохнул её запах — солоноватый, возбуждающий, невыносимо интимный. Потом провёл языком по мокрой ткани, надавливая, чувствуя, как она дёргается от этого прикосновения. Анджелина тихо выдохнула, запустила пальцы в его волосы, сжала так сильно, что ему стало больно. — Джордж… — прошептала она, и в голосе смешались мольба, стыд и нестерпимое желание. Он поднялся, снова прижал её к стене всем телом. Она почувствовала, как сильно он напряжён — твёрдость через ткань брюк упиралась в низ её живота, пульсировала. Джордж поймал её запястья, завёл над головой, прижал одной рукой. Другой скользнул под белое кружево трусиков, между ног. Она была горячей, скользкой, набухшей. Пальцы легко вошли внутрь — два сразу, медленно, мучительно медленно исследуя её, находя ту точку, от которой её бёдра задрожали. Кружевная ткань натянулась, врезалась в кожу, подчёркивая каждое движение его руки. Анджелина дёрнулась, прикусила губу, чтобы не закричать. Он двигал рукой ритмично, большим пальцем надавливая на клитор через мокрое кружево — медленно, потом быстрее, чувствуя, как ткань становится всё более прозрачной, как она полностью пропитывается её возбуждением. — Прости меня, — шептал он ей в шею, покусывая кожу, оставляя красные метки. — Прости… мы не должны… — Замолчи, — выдохнула она, вырывая руки. — Просто… пожалуйста… Она сама расстегнула его ремень, стянула брюки вместе с бельём. Его член вырвался наружу — твёрдый, горячий, с выступившей каплей на кончике. Анджелина обхватила его ладонью, провела вверх-вниз — медленно, сжимая у основания. Джордж зажмурился, упёрся лбом в её плечо, тяжело дыша. — Кровать, — прохрипел он. Они почти упали на матрас. Джордж навис над ней, опираясь на локти. Анджелина раздвинула ноги шире, притянула его ближе. Белое кружево трусиков он отодвинул в сторону — тонкая ткань натянулась, врезалась в кожу бедра, подчёркивая её возбуждение. — Ты же знаешь… я никогда не заменю тебе его, — с горечью, почти с ненавистью прошептал Джордж. Он даже не подозревал, что уже давно она приходит сюда не ради Фреда. А ради него. Ради этих украденных мгновений, в которых она чувствует себя живой — и одновременно окончательно проклятой. — Я знаю, — горячо, надломленно прошептала Анджелина, обвивая ногами его бёдра. — Мне этого и не нужно. Он вошёл в неё одним долгим, глубоким движением — медленно, чувствуя, как её тесные, горячие стенки обхватывают его полностью, как белое кружево трется о его кожу при каждом движении. Оба замерли на секунду, дрожа от переполняющих ощущений. Потом он начал двигаться. Сначала медленно, глубоко, наслаждаясь каждым сантиметром, каждым её вздохом. Она была такой влажной, что он скользил в ней легко, но плотно. Белое кружево бюстгальтера всё ещё было на ней — чашечки сдвинуты вниз, соски тёмные, напряжённые, блестящие от его слюны. Анджелина выгнулась, вцепилась ногтями в его спину — оставляла жгучие красные полосы. Он ускорился — толчки стали резче, сильнее, почти наказывающими. Кровать скрипела под ними. Простыни сбились. Пот стекал по его вискам, капал на её грудь, на белое кружево, делая его полупрозрачным. Джордж наклонился, и прикусил на её шее пульсирующую жилку — она застонала громче, выгнулась дугой. Кружево прилипло к коже, обрисовывая каждый изгиб груди. — Сильнее, — шептала она, задыхаясь. — Пожалуйста… глубже… Он подчинился. Вошёл до упора, резко, до конца — и замер на секунду, чувствуя, как она пульсирует вокруг него. Потом снова — жёстко, ритмично, каждый толчок сопровождался её всхлипами и его хриплыми выдохами. Он просунул руку между их телами, отодвинул мокрое кружево в сторону и стал тереть её клитор быстро, настойчиво, круговыми движениями — пальцы скользили по набухшей, горячей плоти. Анджелина задрожала всем телом, вцепилась в его плечи, закричала — тихо, надломленно, почти беззвучно. Её оргазм накрыл её волной: сильные, долгие сокращения, которые он чувствовал внутри себя, сжимающие его так плотно, что это доводило до безумия. Это добило его. Он сделал ещё несколько резких, неровных толчков — и кончил с низким, надрывным стоном, вжимаясь в неё до предела. Горячие, мощные толчки внутри неё, его дрожь, его тяжёлое дыхание у её шеи. Белое кружево трусиков теперь было полностью сдвинуто, пропитано ими обоими. Он не сразу вышел — лежал, уткнувшись лицом в её шею, чувствуя, как медленно уходит напряжение. Анджелина гладила его по спине — медленно, успокаивающе, хотя сама всё ещё дрожала. Потом он откатился в сторону, лёг на спину, уставившись в потрескавшийся потолок. — Мы опять это сделали, — тихо сказал он в темноту. — Да, — ответила она так же тихо. Её рука осталась лежать на его груди. Его пальцы запутались в её волосах. Разве может быть счастье таким? — думала Анджелина, утопая в ощущениях. — Таким грязным, таким предательским, таким невыносимо настоящим? Джордж проснулся от шума дождя, бьющего по металлическому подоконнику снаружи. Серый свет пробивался сквозь грязные стёкла, рисуя на стене уродливые узоры. Анджелины рядом уже не было. Но подушка ещё хранила тепло, а в воздухе висел едва уловимый аромат её парфюма — сладкий, с лёгкой нотой ванили. Запах, от которого хотелось одновременно вдохнуть глубже и задохнуться. Три года тайных встреч. Год этих ночей. И каждый раз после — одно и то же: липкая, тяжёлая вина, которую не отмыть. Сколько ещё так будет продолжаться? Он знал только одно: его неудержимо тянет к ней. К её улыбке. К её взгляду. К её прикосновениям. И каждый раз после он спрашивает себя: что бы сказал Фред? Он представил его лицо — весёлое, озорное, с вечной ухмылкой. «Эй, Джордж! Всё в порядке!» — услышал он в воображении. И на мгновение показалось, что брат действительно здесь. Стоит. Смотрит. Молчит. Джордж резко распахнул глаза. В комнате был только он. Но в ушах ещё звенел задорный смех Фреда. Он сел, обхватив голову руками. Как жить дальше? Как дышать, зная, что часть тебя навсегда осталась там — в мгновении, когда мир рухнул? Как позволить себе чувствовать что-то ещё, не ощущая себя последним подонком? Он вспомнил день похорон. Серое небо, мокрые от слёз лица, тяжёлый запах свежескопанной земли. Фред, его брат, его отражение, его вторая половина — лежал в гробу, и это было настолько неправильно, что разум отказывался принимать реальность. Джордж тогда не мог произнести ни слова, не мог плакать — только стоял, окаменев, и чувствовал, как внутри разрастается чёрная дыра, пожирающая всё живое. А потом появилась Анджелина. Не сразу. Сначала были месяцы молчания, месяцы, когда он избегал всех, кто знал Фреда. Но однажды она просто пришла. Без слов, без упрёков, без жалости. Она села рядом, взяла его за руку — и впервые за долгое время он почувствовал, что не один. Сейчас, сидя в этой комнате, он снова задавался вопросом: Что бы сказал Фред? В памяти всплыло их детство — бесконечные шутки, совместные проказы, мечты о магазине волшебных приколов. Фред всегда был тем, кто подталкивал его вперёд, кто зажигал огонь в его глазах. «Мы покорим мир, братец!» — смеялся он. А теперь этот мир казался пустым, бессмысленным. Но Анджелина… Она была другой. Не заменой. Не тенью. Она была собой — сильной, ранимой, настоящей. И в её объятиях он впервые за долгое время чувствовал, что ещё способен чувствовать. Джордж медленно поднялся, подошёл к окну. За стеклом медленно просыпался Лондон — серый, дождливый, но живой. Люди спешили по своим делам, не зная о его боли, о его сомнениях. Они просто жили. А разве я не должен? Он обернулся на кровать, где ещё оставались следы их ночи — смятые простыни, несколько тёмных волосков на подушке. В груди что‑то сжалось. Она приходит сюда не ради Фреда. Она приходит ради меня. В дверь постучали. Джордж приоткрыл дверь. Анджелина вернулась с двумя стаканами кофе. На лице — неуверенная, виноватая улыбка. — Забыла шарф… Он молча распахнул дверь шире. Она вошла. Поставила кофе. Тишина звенела. — Джордж… — Прости, — перебил он. — За то, что не могу отпустить его. За то, что каждый раз предаю его заново. И тебя. И себя. Она подошла ближе, коснулась его руки. — Ты не должен извиняться за то, что жив. Фред бы разозлился, увидев, как ты хоронишь себя заживо. Он закрыл глаза. Перед внутренним взором — его улыбка. Его голос. «Эй, Джордж…» На этот раз он слабо улыбнулся. — Думаю, ты права. Она прижалась к нему. Он не обнял её в ответ — лишь пальцами аккуратно огладил волосы. — Я боюсь, — прошептал он. — Боюсь, что если позволю себе быть счастливым… это будет окончательным предательством. — Счастье — не предательство. Это… продолжение. То, за что он умирал. За окном дождь стихал. Первые лучи пробились сквозь тучи, осветив комнату слабым, дрожащим золотом. Джордж глубоко вдохнул. Они стояли у окна, глядя, как солнце разгоняет тени. Вина никуда не делась — сидела глубоко, как старый шрам. Но рядом с ней появилась крошечная, почти незаметная искра — то ли надежды, то ли просто усталости от бесконечного самоистязания. Где-то вдалеке загудел поезд. Жизнь продолжалась.