Я даже поверить в это не могу...

Я даже поверить в это не могу!        Сначала, когда я услышал заплаканный голос звонившей мне Ториэль, я не понял что она плачет. Да-да, вы не ослышались! Безжалостная и безумная королева Подземелья рыдала и из-за чего?! Всё из-за того, что эта маленькая дрянь сбежала из дома ничего не сказав матери! И к тому же — это уже не впервые. Плачущая королева, звонящая посреди ночи, была обычным явлением в моей жизни. «С-санс! Её нет в комнате!» «С-санс! Она сошла с ума! Она кричит и буянит!» «С-санс! Она пришла посреди ночи… И с кем-то пошла в свою комнату!»        И так каждую ночь! Это уже действительно бесило. «Почему моё дитя так себя ведёт?»       Тори задавала мне этот вопрос каждый день, но она даже не догадывалась, чем было вызвано такое отвратительное поведение Фриск. Я был единственным, кто знал, где пропадало неугомонное человеческое существо все эти ночи, знал, как и с кем она коротала время и каким потехам придавалась. Детку испортил этот паршивый парень, которым она обзавелась совсем недавно. Несмотря на то, что яркая красавица-Фриск меняла ухажеров как перчатки, каждый раз её «отношения» горели во всю силу. Ей ведь никогда не нравились рыжие: «Рыжий, рыжий, конопатый…» Что ж, этот страшный-кошмар-дедушек не то чтобы добавил огоньку в итак разгорающиеся отношения — он заставил их полыхать. Блять… Откровенно говоря, мне сразу же не понравился этот щенок: наше знакомство произошло в комнате Фриск, как раз в тот момент, когда он с блаженным видом глупца стягивал с себя остатки одежды. Хах, видели бы вы его лицо, когда я прогнал наглеца из дома Дриимуров взашей. Ещё эта поганая скотина, называемая Спасительницей Подземелья, пыхтя, пыталась мне доказать свою и «Билли» самостоятельность и осознанность.       В ту ночь детка успела не раз пожалеть о своих словах. По крайней мере, я так думаю. Она серьёзно вопила, когда в порыве гнева я сломал ей нос. Меня еще никогда так изрядно не материли. Да еще как (!): путая слова и запинаясь, Фриск сплевывала кровь, иногда давясь и крайне жалко (и миловидно) откашливаясь. После этого случая девочка долго не разговаривала со мной. Я её не виню — это было верное решение. Она знала, или хотя бы догадывалась, на сколько я был зол на неё. «Дрянная девчонка.»        А ведь еще тогда я ей объяснял, чтобы она больше не встречалась с этим глистом. Я говорил ей, что есть парни намного лучше чем он, ну, которые хотя бы не тащат девушек после первого свидания в постель. И под видом тех «парней» я имел в виду себя. Нет, не то чтобы я надеялся на то, что малышка выберет мои старые кости взамен молодому телу. Но желание оказаться на месте рыжего переходило всю грань приличия.        Черт, я уже, как вам кажется, несу бред. Но нет, я здрав в уме и совершенно серьёзно говорю, что я хотел бы встречаться с Фриск. Я уже давно заметил, что начал смотреть на нее как-то по-другому: я увидел вместо маленькой девочки, просящей разрешить поиграть с другими монстрами-детьми, девушку. Хрустально хрупкую, нежную и до одури изящную. Меня манили её темные карие глаза, бархатность бронзовой молодой кожи, пышущее здоровьем крепкое тело. Я ненасытно ловил каждое движение её груди, подергивание выкрашенных в кармин губ, сходил с ума от оголенных до самых ягодиц пышных ножек, усыпанных родинками разной величины.        Да, мне нравилась эта малышка и даже больше чем просто «нравилась»: порой мне казалось, что влечение перерастает в больную озабоченность девочкой. Однако это грызущее чувство исчезало также быстро, как и появлялось. Все же, открытой заинтересованности я старался не показывать. Наоборот даже демонстративно отстранялся от неё на публике: боялся чужих взглядов, осуждений. Нет, жившему в самом дряхлом нужнике Сансу были не страшны шепотки за спиной. Меня пугала перспектива того, что обезумевшая толерантностью толпа накинется на беспомощную Фриск. Сомневаюсь, что моя пылкая пассия долго выдержит под натиском осуждения — её горячий характер мог привести лишь к новой волне насмешек и издевательств.       Дело даже не в нашей природе: люди не догадываются, что идущий рядом с девочкой хрыч — существо из Подземелья. Проблема кроется в моем возрасте. Ну и что, что я её старше? Мне всегда казалось, что нынешнее общество, со всеми запретами и нравоучениями, давало свободу в близких отношениях: «Любви все возрасты покорны». В свою защиту приведу крайне слабый, но имеющий место быть аргумент: если посмотреть на нынешних женишков и невест, то на этом замечательном фоне я буду казаться молодым парнишкой, а Фриск — старой леди.        Я помню, когда ей было всего лет десять, она сказала мне слова, которые сейчас заставляют мою чёрствую душу трепетать. Она подошла ко мне и робко произнесла: «Санс, я… Я люблю тебя!». Хах, я ведь понимал, что это за чувство. Всего лишь нежная и невинная детская привязанность и ничего больше: тогда я промолчал, а после был равнодушным к подобным словам. О боги, если бы она сказала мне это сейчас, то я был бы на седьмом небе от счастья!       Но наверное из-за моей замкнутости и отвержения чувств девочки, я что-то пропустил в её жизни — что-то, что оказалось очень важным в формировании её личности. Эта ситуация похожа на ту, как я «закалял» Папайруса: она, так же как и брат, перестала серьёзно воспринимать меня, а замечания, и иногда ругательства, начала пропускать мимо ушей. Конечно, это происходило не сразу, а постепенно. Сначала Фриск якобы забывала или случайно не слышала, что я просил её помыть ту же посуду или прийти домой не позже семи вечера, но потом этих «случайностей» становилось всё больше. У меня руки чесались задать ей такую же трёпку, что и тогда, в Подземелье, чтобы показать — кто здесь главный, но из-за протестов Ториэль, мне приходилось ограничиваться лишь лёгкими побоями. Но и они внесли хоть и небольшую, но лепту в наши с ней отношения: она боялась меня.        Возможно, Фриск старалась не показывать этого: вела себя крайне дерзко, выводя меня из равновесия, огрызалась и ослушивалась. Но за этой пеленой тупой храбрости я ощущал присутствие страха. Под воздействием алкоголя она высвобождала другое чувство, обращенное ко мне — ненависть. Но только стоило последнему градусу выветриться, как гнев обращался вновь в напыщенную храбрость. Признаюсь, иногда мне даже не хотелось поднимать на неё руку — но тогда она бы совсем обнаглела! В конце концов я единственный, кто мог поставить, хоть и ненадолго, но на место мою очаровательную дрянь. Однако сейчас, если то, что сказала мне Тори правда, то малышку ждёт очень жесткая порка — это я обещаю!

***

«Сука! Ненавижу тебя! ВОН!»        Эта больная вопит на весь дом, а я ведь всего-то начал говорить ей, что напиваться вместе со своим парнишей и приходить домой буяня — верх неприличия. Я не более, чем прописал ей легкую пощечину, но она это заслужила! Эта дрянь только что, на моих глазах, послала свою мать туда, на чем она вертела нас всех вместе взятых. «Зараза.»       «Чертов сукин сын. Что он сделал с моей девочкой?» — Раньше она боялась даже услышать матерное слово, а сейчас разбрасывается ими на все четыре стороны! — Если ещё раз так скажешь, то я вырву твой поганый язык прямо здесь! — Еще раз так скажешь, то я вырву твой язычок, ведь я злой Санс — любитель вырывать чужие языки! Бе-бе-бе… — эта сучка ведь специально провоцирует меня!        Даю ей еще одну пощечину немного недооценивая свою силу. Фриск с грохотом падает на пол, успевая задеть головой угол тумбочки. Она хватается руками за ушиб, с глаз катятся крупные соленые капли. — В следующий раз думай перед тем, как говорить! — не в силах сдержаться я кричу, активно жестикулируя, выставив указательный палец правой руки. Фриск думает, что это жестко, несправедливо. Знала бы она, что я делал с шлюхами её возраста в Подземелье: надо бы её как-нибудь просвятить. — Уходи… УХОДИ! Я не хочу тебя больше видеть! — маленькая стерва. Как же она задолбала кричать.

***

       Прошло уже несколько дней с того «происшествия». Мой телефон пока что молчит, не дает ни единого намёка на звонок Ториэль. Хах, я даже не знаю хорошо это или нет… Около часа (или двух) назад я попытался позвонить Фриск — разузнать обстановку, но вместо ответа услышал лишь короткие гудки. Тори беспокоить я не решился.       Впервые за долгие годы совесть решила прийти ко мне и отчитать за содеянное. «Я ведь её люблю…»        Фриск мне не по-детски нравилась. Порой, засмотревшись на её формы, кинув взгляд на бессмысленно глубокое декольте пестрой кофточки, я обрекал себя на бессонные ночи, полные раздумий и тупых кряхтений в поисках пиковой точки наслаждения. «Черт, и как же тебе не стыдно, хрыч?» — не без улыбки думал я.        Сейчас я часто раздумываю над тем, что было, если бы я не трусил и признался ей в глубоких нежных чувствах. Ей стоило только согласиться, и все цветы мира — лилии, она любит лилии, — лежали бы у её ног. Я бы даже осмелился на глупые любовные подвиги, по которым млеют молодые девицы. Мы бы переехали в любой уголок мира, где она бы чувствовала себя комфортно, — или, черт с ним, играли бы роль любовников: отстраненных на публике, но страстно любящих друг друга в спальне. «Придурок!»        Я уже опоздал. Теперь этот рыжеволосый хмырь портит мою девочку. Поганит некогда самого доброго и прекрасного человека во всех Вселенных! Аргх… Клянусь, если я еще раз увижу Билли рядом с Фриск, то задушу его голыми руками! Но я всё ещё верю, что детка одумается, откажется от конопатого и выберет кого-нибудь получше. Желательно меня.

***

       Грилби отказывается лить виски, говоря, что мне уже достаточно. Но мне нихера не достаточно! Мне хочется забыть, стереть из головы всё, что касается Фриск и её Ромео, и единственное, что может мне в этом помочь — это алкоголь. Да, амнезия будет лёгкой и вскоре все воспоминания вновь вернутся ко мне, но всё же, на какое-то время мой разум будет чист. — Твою мать, Санс! Тебе не стоит так напиваться: особенно из-за неё! — Грилб пытается меня вразумить, но я не слушаю. «Особенно из-за неё» мне и хочется напиться до беспамятства. Он ничего не понимает. Даже несмотря на то, что он единственный монстр, знающий причину моих частых визитов в бар. Слушая мои очередные сопливые рассказы и истерики, он выглядит равнодушным, но я чувствую, что где-то в закромах души бармен глубоко заинтересован. Готов поспорить: я (и моя жизнь) его личный сериал. Грилби даже вмешивается в сюжет: он часто даёт мне советы, которые я с охотой не выполняю. Смешной малый, даже сейчас пытается что-то выдать, — Почему тебе просто не рассказать ей о своих чувствах? — Дружище, это не так-то легко, как кажется на первый взгляд.        Грилби закатил глаза, мол: «Оправдания, опять оправдания». — Ты, в говно пьяный, выдавал своим любовницам такие комплименты и предложения, что мне казалось, я сам растаю и уйду с тобой на свидание. А тут какая-то малявка крутит тобой как хочет. Ей богу, хуже твоей последней дамочки-истерички. У тебя всегда был пресквернейший вкус на женщин. Тем не менее, я не припоминаю, чтобы когда-нибудь ты мямлился как школьник.        Эх, Грилби, ты всего лишь бармен, который кроме стойки, гравированных стаканов и своей преглупейшей дочурки не о чем не думаешь. Как же тебе не понять, что Фриск — не такая как мои бывшие и даже потенциально будущие пассии. В первую нашу встречу, мне показалось, что она ребёнок с другой планеты. У неё был странный: гибкий, сочетающий в себе детскую наивность и взрослую пылкость — характер, внешность, манера речи. И даже сейчас всё это у неё сохранилось: только проявляется в более паршивой форме. Ну ничего, кнут и пряник не такое исправляли. В конце концов любой алмаз нуждается в огранке.

***

       Мои короткие пути сильно выручают. Секунда — и я в доме Дриимуров. Как говорил Грилб: «алкоголь делает и человека, и монстра до безумия смелыми и безрассудными!» И сейчас я ощущал, как эта «смелость» течёт по венам, наполняя меня чувством решимости.        Я оглядываюсь. Никого нет, видимо, Ториэль ушла: госпожа королева любит устраивать вечерне-ночные прогулки. Более того, я уверен, что эти вылазки тесно связаны с привычкой короля любоваться ночным небом перед сном. «Спится крепче». Я повторно осматриваюсь. Перед глазами все плывет, но стоять, пускай не очень твердо, но могу. Тихо. Спокойно. Так и не скажешь, что семейная традиция Ториэль и Фриск — это истерить после каждого и перед каждым приёмом пищи.        Резко в голове вспыхивает воспоминание, как только после разрушения барьера я и Папайрус частенько ходили в гости к бывшим королю и королеве Подземелья. Чёрт, я ведь знал, что пьяных захватывает ностальгия, но я и не думал, что сам попадусь в её сети. Шатаясь, я прошел в середину гостиной. Здесь, около дивана, стояла куча коробок с дамскими вещами, которые мы помогали разбирать. Помню частые расспросы, на тот момент ещё восьмилетней Фриск, когда та находила интересные вещички. «Мама! А что эта за коробочка? От неё очень вкусно пахнет!» «Это папин чай, дитя моё. Иди и положи его на полочку над плитой».       После этих слов малышка, улыбаясь на половину беззубым ротиком, весело бежала на кухню, чтобы поскорее отнести коробку чая и продолжить рассматривать барахло, которое казалось ей таким загадочным и интересным. Тогда, она с вниманием слушала выдуманные истории Папайруса, думая, что он говорит правду. Она так поражалась его рассказам о феях и русалках, что частенько подбегала ко мне и с недоверием спрашивала, правда ли то, что говорит мой брат. Я подыгрывал: загадочно улыбался, подмигивал и говорил: «Босс никогда не врёт».        Господи, от этих воспоминаний даже сейчас мне хочется плакать. Буду откровенным, тогда я даже представить не мог, что детка может так сильно измениться. — Санс? Что ты здесь делаешь? — дрожащий голос, который я узнаю из тысяч, отвлекает меня от раздумий.        Я поворачиваю голову к лестнице и вижу сонную Фриск. Боже, как она прекрасна… Желтоватая кожа с румянцем, приветливо играющим на щеках, слабо вьющиеся темно-русые волосы, подстриженные под каре, и карие глаза, которые, как мне кажется, не смотря на нашу ссору, выглядывают из-под челки с выражением теплой озабоченности. На Фриск надета лишь большая белая футболка, источающая аромат её любимых духов вперемешку с едким мужским дезодарантом, и серые шорты, едва прикрывающие пухлые ягодицы. Похоже, я глупо таращусь на неё и покоряю пьяной обаятельной улыбкой. Она же смотрит на меня с презрением и осторожностью. — Ты что, пьян? — она с опаской, едва касаясь босыми ножками скрипучих половиц, подходит и машет своей ручкой перед моими мокрыми глазами.        Я резко хватаю её за талию и прижимаю к себе. Её глаза, полные липкого страха, мечутся. Вверх-вниз, вправо-влево. Глупышка изо всех сил толкает меня. Бьет, бьет изящными ручонками. Слабо, недостаточно, чтобы оказать хоть какой-то эффект. О моя милая Фриск! Все внутри заиграло, забурлило, приятно закололо. Моя пассия что-то шепчет. Прильнув к её сладким губам, затягиваю малышку в мокрый пьяный поцелуй. Она мычит, она чувствует страх. А я чувствую вожделение и власть. «Что такое? Неужели тебе не нравится?» — в голове вихрем кружатся мысли.        Тело ноет, ему жарко, безумно жарко. Ангел мой, если цена нашей близости лишь температура, то я готов сгореть!        Бросаю её на пол, где когда-то были коробочки с барахлом, на ходу снимаю свою футболку. Ты чувствуешь, как я хочу? хочу окунуться в тебя с головой, в твои мысли, в твои чувства. Хочу выпить тебя до дна и не оставить ни капли. Ты будешь полностью моей: от кончиков пальцев на ножках до макушки, до корней сладко пахнущих волос. — Санс, что ты, блять, делаешь?! Ты совсем свихнулся от спирта? — она снова матерится, кричит, раздражает нервы — оголенные провода. Теперь я отчетливо слышу дрожь в голосе: «Ну же, малышка, где твоя храбрость?»        Фриск пытается встать — безуспешно. Я не дам птичке упорхнуть. Не сейчас, не снова. Наваливаюсь на хрупкое тело, прижимая её шею к паркету. Какое наслаждение, какая мука: я целую девушку вновь и вновь и не могу напиться ею. Привкус мятной зубной пасты раззадоривает меня, сливаясь со сладостью губ и горечью крема, по ошибке попавшего на зону рта. Отпрянув от губенок, прижимаюсь носом к шее: влажная. Фриск трясется, в темноте едва различимы тонкие полосы, оставляемые слезами. — Ну что ты, милая, — своей рукой аккуратно провожу по её личику, смахивая крупные капли, — это я: Санс, твой Санс. Я сделаю все, как надо — только расслабься.        Она начинает извиваться как змея сразу же после моих слов, стараясь выбраться из-под массивного тела. Ну уж нет… Переполняемый похотью, я сделаю сегодня то, что хотел уже давно. Надеюсь, Билли не обидится, если я присвою девочку себе.        Покрываю её шею лёгкими поцелуями. Господи, этот аромат, не сравнимый ни с чем, дурманит моё сознание похлеще выпитого алкоголя! Футболка трещит под натиском ладоней. Еще мгновенье, и аккуратная неприкрытая бра грудь предстает во всей красе. Фриск прикрывает соски ладошками, но, дорогая, разве это — помеха? Мне достаточно обхватить твои кисти одой ладонью, чтобы свести все сопротивление на «нет». Не спеша провожу языком по её ключицам, одновременно опуская свою руку на её бедро. «Чего ты брыкаешься? Неужели твой грязный парнишка не делал тоже самое?»        При очередном воспоминании об этом глисте меня захватывает ярость. Грилб не раз говорил мне, что злость и спирт — плохое сочетание… Для окружающих.        Фриск вопит — закрываю ладонью, которую она тут же обвивает ручками, ей рот: «Тише, я слишком пьян для криков». В этот же момент слизываю кровь из только что укушенного плеча. Жидкость струйками выливается из ранок, оставляя на дубовом паркете алые капли. «Сладкая…»        Я веду руку от бедра, касаясь кончиками пальцев покрытой мурашками кожи, до груди — нежной и упругой. Фриск всхлипывает, но не кричит: что-то пыхтит и бормочет, обдавая внутреннюю сторону ладони горячим влажным потоком воздуха. Малышка продолжает брыкаться, что уже начинает меня подбешивать. Я шепчу, чтобы она прекратила. Не слушает. Что ж, сама довела! Хлопаю её по щекам, отчего та опешивает. — Будешь сопротивляться — будет больно, — похоже, это подействовало; Фриск притихла, сильнее вжалась в пол, — вот так, хорошая девочка.        Вновь увожу её в мокрый поцелуй и в порыве чувств рву её шорты вместе с нижним бельём. Отпрянув от её пухлых губ, замечаю, что Фриск сводит ножки вместе. Пальцами провожу по её животу вниз, наслаждаясь бархатной кожей, а затем грубо раздвигаю её бёдра. Она охает. Я вижу, как Фриск хочет что-то сказать, но прерываю её: «Тихо, тихо. Хорошие девочки молчат — не зли меня сильнее». Она морщится: да, после бурных молодежных вечеринок от тебя несет перегаром точно также.        Уже не в силах терпеть, кидаю куда подальше свои шорты. Детка что-то бормочет смотря в потолок. Молится? Хах, меня уже никакие высшие силы не смогут остановить… Да и кто тебя послушает? Ты собственноручно нарушила, как минимум, половину священных правил, продиктованных любой религией этого прогнившего мира. А грешников надо наказывать: без смазки и резко — думаю, ты со своим чертенком уже практиковали грубый секс. Крик.        Этот вопль отрезвил моё сознание. Нет, от грубого входа так никто не кричит и не изгибается. Черт, черт, черт. Неужели она девственница…? В прочем, уже нет. В груди возникли чувства гордости и стыда одновременно… Как? Я же сам слышал её стоны по ночам, перемешанные со звуками хлюпанья. Всё это не вязалось у меня в голове.        Моя девочка плачет и невольно жмется к моему истекающему потом телу. Мне остаётся только догадываться, что она сейчас испытывает… Больно, ей наверное чертовски больно. Но она сама виновата — не к чему было злить меня. Ну, ничего, ничего, я сделаю все как надо. Прижав Фриск к полу, начинаю медленно двигаться. Она привыкнет, может быть ей понравится. В конце концов у неё это впервые… Чёрт! В девчонке так же узко, как и в моих фантазиях! Держись, держись… Хах… Теперь я прижимаюсь к ней. Я чувствую каждый тяжелый вдох и не менее тяжелый выдох. Её упругие соски трутся о мою огрубелую заросшую грудь. Нам душно: я вижу это по её взмокшему лицу, по прилипшим к голове волосам. Моя любовь смотрит не на меня, глядит куда-то вдаль, на за потолок.        Я опускаю голову на паркет. Все быстрее и быстрее… Тело трясется, наполняется тягучей сладостью и трепетом грядущего пика. Она кряхтит, а я не сдерживаю себя — позволяю стонам срываться с губ и достигать её слуха. Мне приятно, и это блаженство дала мне она — Фриск. Её горячая кожа, мягкие волосы, смесь запахов от резкого пота и алкоголя до легкого аромата женского шампуня и пряного парфюма — все кружит мне голову и мутит сознание. Она дрожит и тянется ко мне, или, быть может, я уже настолько обессилен и готов к концу, что мое тело фантомами призывает закончить сладкую муку. Еще чуть-чуть… — М-мама об этом узнает, — забормотала она, как только я пришел в себя после непродолжительного экстаза, — она убьет тебя… Тебе, С-санс, тебе конец, слышишь? — Тсс… До прихода мамы у нас ещё есть время.        Мысли путаются, взбиваются в клубки в моей голове. Но я точно знаю, что об этом никто не узнает, никто. Это будет нашим маленьким секретом: только ты и я… Любой алмаз нуждается в огранке. Но до этих сложностей еще есть время, а сейчас я переполняюсь счастьем — одна мысль тешит мое сознание и ясна как день: а я ведь даже поверить не могу, что теперь малышка принадлежит только мне…