Ты — моя Вселенная

      Ньют ненавидит абсолютно всех брюнетов в этом чертовом мире. Особенно с ямочками на яблочках щек. Еще сильнее — с россыпью созвездий из родинок по всему телу. И абсолютно точно — с извечной привычкой лезть куда не требуется.       Например, в его голову. Томас занимает определенно важное место в мыслях Ньюта, отметая все остальные на второй план. Оседает на легких сигаретным пеплом, — ненавидит, — забирается под кожу, царапается о грудную клетку.       Появившийся из ниоткуда парень становится эпицентром всех их несчастий. И что он только о себе возомнил? Рвется навстречу гриверам, словно полоумный, и каждый раз остается в живых, даже несмотря на то, что остальная часть команды исчезает. Идиот или счастливчик?       Бешеным вихрем врывается в жизнь Ньюта, захлопнув за собой дверь. И блондин точно осознает: он здесь неспроста. Возможно, он — их последний шанс на спасение. Этот гиперактивный, сумасшедший, но, к всеобщему удивлению, очень сообразительный придурок.       И Ньют не может вспомнить, когда такое привычное «Томми» срывается с полуоткрытых губ впервые. Когда длинные пальцы осторожно касаются взъерошенных волос, слегка оттягивая назад. Когда россыпь родинок становится его собственной картой Вселенной.       Томас пропадает на несколько дней, — он почти привык к этому, — никого не оповещая. Это происходит почти каждую неделю и каждый гребанный раз Ньют молится о том, чтобы тот не возвращался. Чтобы снова жить, как раньше, без учащенного биения у левого ребра.       Но он возвращается. И Ньют умирает каждый раз, когда сильные руки вжимают его в стену. Когда шероховатые искусанные губы оставляют лиловые отметки по всему телу, словно очертания космоса. Когда всем телом ощущает злобу и обиду, превращающуюся в страсть и дикое желание. И умирает-умирает-умирает.       На утро он услышит только резкое «до встречи» и быстрые шаги. Снова будет бить стену до сбитых костяшек и кусать губы до металлического привкуса. Ненавидеть себя за то, что позволяет Томасу так себя вести. За то, что каждый раз его чувства разбиваются о стену невозмутимости. О том, что ему это, — черт возьми, — нравится.       И когда очередная лиловая отметка останется где-то у ключицы. И когда шероховатая стена снова коснется лопаток. И когда «пожалуйста, Томми, пожалуйста» хрипло сорвется с приоткрытых губ. Тогда они наконец-то посмотрят друг другу в глаза. Тогда утром никто не сбежит. Тогда Вселенная, — космические отметки и созвездия родинок, — сольется воедино.       Ньют ненавидит абсолютно всех брюнетов в этом чертовом мире. Особенно с ямочками на яблочках щек. Еще сильнее — с россыпью созвездий из родинок по всему телу. И абсолютно точно — с извечной привычкой лезть куда не требуется. Кроме одного.