omnis flos floret in tempore suo

BTS - spring day У Юнги на груди растет дерево. Корнями уходит куда-то на живот, а длинные ветви задевают плечо и оканчиваются на ключице, загадочно выглядывая из-под футболок и расстёгнутых рубашек. Юнги не любил дерево, что растет на его груди. Он считал его отвратительным: неказистые ветки, уродливые, нераспустившиеся бутоны и острый ствол, зигзагом сгорбившийся. Дерево занимало слишком большую площадь его тела, и это раздражало все время. Юнги даже не хотел знать названия дерева (но отдаленно было похоже на сакуру, и Юнги кривился — он родился в Корее и в Японию ни ногой, какая к чёрту сакура?) и вообще мечтал сжечь это дерево, да так, чтобы полыхало вечно, чтобы горячие языки пламени облизывали и превращали в пепел неказистые ветки, нераспустившиеся бутоны и зигзагом согнувшийся ствол. Парень мечтал, чтобы эта недосакура исчезла с его тела раз и навсегда. Но этому не суждено сбыться — татуировки не исчезали. Даже если ты сожжешь кожу и сдерешь ее, то рисунок отрастет вместе с ней. Мысль поднести зажжённую спичку или зажигалку к коже и содрать эту чёртову татуировку постоянно жужжала в голове, соблазнительно шепча на ухо. «Уничтожь её.» «Она не принесёт тебе ничего, кроме разочарования.» «Она не принесёт тебе ничего, кроме боли.» «Уничтожь её, раз и навсегда» Юнги смотрел на своих родителей и жмурился. На их телах распустилась роза — прекрасная, идеальная роза, с шипами и красивыми листьями, завивающимися лепестками и игриво поблёскивающими капельками росы. Юнги любил розу, что соединяла их души вместе, но родители — нет. Они ненавидели свою розу. Сначала была любовь, такая же прекрасная, как и лепестки цветка, и распустилась так же, как и роза весной. Мягкий и ласковый бутон успокаивал и дарил тепло. Но рано или поздно руки дойдут до стебля и наткнутся на шипы. Нежные лепестки гладили кончики пальцев, а острые иглы ранили до крови. А после шипов — пустота. Стебель закончился, как и любовь. Юнги своими глазами видел, как руки родителей медленно опускались до пустоты. Вместе трогали цветок, бутон и шипы, но пустоту не ухватишь даже самыми цепкими пальцами. Да, родители любили Юнги, безумно любили, но их больше ничего не связывало вместе. Юнги не нравилось быть простой, тонкой веревкой, что соединяет корабли по разные течения. Как-то раз мальчику не спалось. За окном бушевала гроза, а в одному в комнате было страшно. Юнги встал с кровати, босыми ногами ступая по полу, и пришел к кровати матери. Родители спали отдельно. Юнги залез под одеяло, уткнулся носом в родное плечо и вздохнул. На ключице матери вяла некогда цветущая роза. Женщина не спала, поэтому ласково улыбнулась и погладила сына по голове. Одной рукой приткнула одеяло и обняла мальчика. А потом зарыдала. Мин Юнги смотрел на увядшую розу и чувствовал пустоту. Мин Юнги было 10 лет, когда он возненавидел розу родителей. Мин Юнги было 16 лет, когда он смирился со своим деревом. Ну, росло и пусть растет, главное — не мешает. Юнги было плевать на татуировки остальных и было плевать на свою родственную душу. Юнги даже не хотел её находить. Мать кусала губы и виновато смотрела на сына, когда видела, с какой пустотой он смотрит на свою татуировку. Но Юнги никогда не винил мать в своём мнении, просто он считал, что это парадоксально и наивно — считать, что где-то там тебе предназначен человек, с которым ты проведешь всю свою жизнь в счастье и благополучии. Бред. Соулмейтовское влечение пройдёт так же, как и пройдёт время цветения роз. В конце останется лишь горький осадок потраченных лет, такой же горький, как сгнившие кофейные зерна. Именно поэтому Юнги не смотрел на дерево, что было на его груди, через зеркало. Не смотрел на игриво выглядывающие ветви из-под ворота футболок, не смотрел на словно светящиеся, безумно красивые татуировки у влюбленных пар, не смотрел на книжки, в которых рассказывается про соулмейтов. Зато Юнги скептически смотрел на свое будущее, смотрел в учебники и исписанные тетради, смотрел на нотную табулатуру и смотрел на белоснежные клавиши фортепиано. Какому-то там соулмейту Юнги предпочел бы синтезатор или рояль, который никогда не предаст, никогда не исчезнет и никогда не завянет, как завяла одинаковая роза на ключицах родителей. У Тэхёна — одноклассника и даже друга — на бёдрах плавали рыбы-близнецы, и Тэхён безумно любил свою татуировку. Носит рваные джинсы, короткие шорты, только чтобы каждый прохожий видел его рыб. На укоризненный взгляд и вопрос «зачем?» Тэхён хитро улыбался, заговорчески щурил глаза и говорил, что так он быстрее найдёт свою пару. Юнги считал, что Ким — идиот, раз выставляет свое клеймо напоказ. Но когда Тэхен познакомил его со своей девушкой, у которой абсолютно такие же рыбы-близнецы на бедре, которых не закрывают коротенькие рваные шортики, Юнги понял. Он смотрел на их счастливые и влюблённые взгляды, смотрел на то, как их татуировки вместе начинают светлеть, и рыб, что словно начинают плавать, Юнги понял — Тэхён потерян. Потерян в водовороте любви, страсти и взглядах, заставляющих душу гореть, потерян навсегда и безвозвратно. Юнги был искренне счастлив за Тэхёна, хоть и особо не показывал. Неприязнь к татуировкам чуть-чуть убавилась, но всё так же жгла сердце при воспоминании о слезах матери, а желание обрести соулмейта даже не начало зарождаться. Мин Юнги было 18, когда он увидел счастливых Чонгука и Чимина, держащихся за руки, на тыльной стороне которых летели абсолютно одинаковые клины разноцветных птиц. Столь нежеланное чувство иметь пару зародилось в душе, но тут же погасло от воспоминаний о родителях. Мин Юнги было 20 лет, когда он повстречал Хосока и полюбил свою татуировку. Тёплой весной он внезапно озарил жизнь Юнги, даря яркую улыбку и заливистый смех. Они познакомились глупо: Хосок шёл с пластиковым стаканчиком кофе, запнулся и упал, вылив всё содержимое на юнгиеву толстовку. Тысяча извинений, предложение либо дать деньги, либо зайти домой и постирать грязную одежду и виноватая улыбка впечатались в память, в сердце и в само существование Юнги. Хосок смеялся так, что у апатичного и скептичного Юнги уголки рта сами ползли вверх, а настроение пробивало все верхние границы. Юнги был старше Хосока всего на год, но Мину нравилось то, с каким уважением смотрит на него парень. Мину нравилось то, как забавно Хосок растягивает гласные в его имени, словно он японец, и добавляет в конце «хён». Мину нравилось то, что Хосок по-дружески хлопал по плечу и постоянно лез обниматься, но в то же время уважал личное пространство хёна. Юнги упустил тот момент, когда ему начал нравиться Хосок. Просто осознание пришло внезапно. Юнги смотрел на Хосока и понимал, что цветы на его дереве начинают предательски распускаться, а сердце делает кульбиты. Татуировка несчастно жгла грудь, но жгла приятно, как будто ты очень близко сидишь к костру. Юнги смотрел в зеркало и видел, как облезлое дерево начало превращаться в красивое и безумно манящее. Юнги не понимал, что он чувствует. Отвращение? Облегчение? А дерево с каждым днём все больше расцветало, все больше жгло грудь при случайном прикосновении хосоковой ладони к татуировке, сердце всё сильнее и сильнее стучало о рёбра, словно пытается их сломать. Юнги был уверен, что если Хосок сделает что-то такое, то сердце точно проломит все кости, а татуировка сожжёт полностью, не оставив даже пепла. Перед глазами больше не стояли родители, буравящие друг друга ненавистными взглядами. Окрашенные в какой-то рыжий цвет волосы шли Чону больше, чем скучные чёрные, данные им от природы. Тёмная-тёмная радужка, в которой разглядишь зрачок только тогда, когда присмотришься. Яркая улыбка и вытянутое лицо. Вот, что теперь стояло перед глазами у Юнги. Наверное, к середине лета Юнги смирился с тем, что он встретил что-то типа соулмейта. Сердце всё так же делало кульбиты при улыбках, а татуировка была такой же горячей, как расплавленный металл при случайных касаниях. Юнги смирился со своей влюблённостью в Хосока. Но как бы Юнги не пытался разглядеть, за воротом футболок скрывались лишь чистые ключицы Хосока. Ни намека на цветущее дерево. Одним вечером Юнги поборол ни то смущение, ни то страх, ни то боязнь последующего ответа и спросил:  — У тебя есть татуировка? Ответом последовала лишь грустная улыбка. У Хосока не было никакой татуировки. Вообще. Ни рыб-близнецов, ни клина летящих птиц, ни цветущего дерева, ни какого-то другого рисунка. Ничего. Юнги почувствовал пугающую пустоту там, где должна быть его метка. Сжав ткань футболки в кулаке, Юнги охватило жгучее желание поделиться своей татуировкой. Разделить ее с Хосоком, чтобы на его груди тоже расцветало дерево, чтобы он тоже почувствовал это пьянящее жжение и кульбиты сердца. Но грудь Хосока всё так же была пуста, а у Юнги все так же одиноко росла сакура. Парень еще отчаяннее влюбился в Хосока, удивляясь от самого себя. Мин Юнги было 20 лет, когда тот снова возненавидел свою татуировку. Когда Юнги ждал автобуса до института на остановке, то часто затыкал уши наушниками, нажимал кнопку «перемешать песни» и слушал. Слушал и думал о всяком, но сейчас его мысли занимал Хосок. Довольно часто Юнги ловил его печальные взгляды, обращенные на ветки дерева, выглядывающие из-за футболок и рубашек. Юнги не знал, почему тот смотрит так печально: от того, что у него нет татуировок или от того, что у него нет такой татуировки? Подобная мысль вышибала воздух из лёгких, пьянила, жгла грудную клетку и одновременно печалила так сильно, что хотелось выть. Руки в кармане куртки нащупали пачку сигарет и зажигалку, которые Тэхён отдал на хранение. Рыбы-близнецы жили и счастливо плавали на его бёдрах и бёдрах его девушки. Разномастный клин цветных птиц летел на руках Чонгука и Чимина. На груди Юнги цвело дерево, до сих пор сжигая сердце. На груди Хосока не было ничего. Иногда Юнги кажется, что судьба решила посмеяться и поменяла их местами — родители Хосока были, похоже, самыми счастливыми соулмейтами во всём мире, на лодыжках которых обнялись бурые мишки. У родителей Юнги давным-давно завяла роза, превратившись в уродливый, сморщенный цветок на сломавшемся стебельке. Всю жизнь Хосок мечтал, чтобы у него появилась татуировка, а Юнги же лелеял мысль, что в какой-то жизни он не имеет цветущего дерева на своей груди. Отчаянно хотелось закурить. Хорошая шутка, госпожа Судьба. Мин Юнги был 21 год, когда пропал Чон Хосок. Вот так внезапно, без предупреждения и объяснений, просто в один день пропал без следа. Юнги звонил всем, кому было можно и нельзя, но никто не был в курсе. Мать Хосока на следующий день рыдала без остановки на плече у мужа, а сам Юнги был в полнейшей панике. Все друзья вешали объявления, обзвонили все морги и больницы (к счастью, никого похожего на Хосока там не было), даже полиции, но ничего. Совершенно ничего. Была жёлтая-жёлтая осень, а сухие листья опадали на землю точно так же, как и опадала вниз надежда найти Хосока. Чуть больше года Юнги был знаком с Чоном и, казалось, что ничего не может произойти, но у вселенной, видимо, другие планы. Грудь, где была татуировка, жгло нещастно, но теперь болезненно и так, что хочется выть. Как будто раскаленный металл прислонили к коже, выжигая клеймо, что останется шрамом навсегда. Дерево больше не цвело, но и не вяло. Юнги не дышал, когда смотрел на себя через зеркало — сакура просто остановилась. Перестала чуть-чуть светиться, перестала расти и быть красивой. На месте идеального дерева снова были неказистые ветки, уродливые цветы и зигзагом сгорбленный ствол. Татуировка выглядела так, как будто ее набили в тату-салоне, а не как если бы она появилась и росла с Юнги. Татуировка выглядела фальшиво. Хосок стал казаться лишь иллюзией в памяти Юнги. Юнги смотрел на Чимина и видел невыплаканные слезы. У всех остальных внешний вид был не лучше. Хосок отпечатался в памяти Юнги навсегда, как бы он ни пытался о нём не думать. Рыжий цвет, солнце, камешки на асфальте, неоновые вывески на стенах, разные безделушки, звёзды на небе — абсолютно все вещи ассоциировались с Хосоком, несчастно затуманивая больной разум. Юнги не помнит, когда он мог нормально дышать без невидимого груза на сердце. Лёгкие как будто заросли теми самыми ветками сакуры, мешая делать чистые вздохи. хосокхосокхосокхосокхосок Юнги готов был нещадно бить кулаками стены, разбивая костяшки в кровь, ломать все свои кости, задыхаться водой, до боли в глазах смотреть на сжигающее солнце, брать лом и избивать самого себя, впечатывая в память отвратительные гематомы и переломы, только чтобы забыть о Хосоке. Чтобы забыть о всех чувствах к нему. Но Хосок впечатался в память намного лучше, чем какие-то гематомы и переломы. Отчаянно хотелось обнять Чона, отчаянно хотелось слушать его голос, отчаянно хотелось чувствовать его руки на столь ненавистной татуировке, отчаянно хотелось хотя бы раз увидеть снова этот теплый взгляд и добрую-добрую улыбку, что согревает лучше горячего какао и пледа в зимнюю пору. Отчаянно хотелось почувствовать губы Хосока на собственных. У Юнги в глазах плыло от стресса и от ненависти ко всему существующему. Все ребята бросили поиски Хосока через несколько месяцев, и Юнги их не винил. Он сам заебался настолько, что еще немного и он пропадёт, да только не в неизвестном направлении, а под крышкой гроба. Раз в неделю Юнги звонил в какие-то службы и спрашивал, не находился ли какой-нибудь парень, похожий на Хосока. Мин давно бы бросил это дерьмо, но что-то заставляло с завидным упорством продолжать звонить. Намджун тяжело вздыхает и смотрит на Юнги так, что тому становится жалко самого себя. Джин очень вкусно готовит и иногда приглашает всех ребят на ужин и ночёвку. Если раньше некоторые отказывались, то после пропажи Хосока больше никто не придумывал отмазки. Юнги ценил это обоюдное обещание всегда приходить на такие встречи, хоть никто его и не давал. В их компании что-то поменялось, что невидимо простому взгляду. Но даже несмотря на это, все ребята веселились и прекрасно проводили время. И Юнги мысленно их благодарил, потому что хоть где-то он может отвлечься от навязчивых мыслей и наконец-то расслабиться душой. После дружеских похлопываний по плечу от Намджуна, еды Джина, теплой улыбки Чимина, дурачеств Чонгука и Тэхёна становится легче дышать. Юнги тоже веселится за компанию, пьёт дурманящий алкоголь и впадает в прострацию, где камень, хоть и временно, но исчезает. Юнги становится плохо от одной мысли, что Хосока убили, и еще хуже, если Хосок сбежал по собственному решению. Мин даже не знает, какой из этих вариантов болезненней. В учебниках про соулмейтов говорится, что человек почувствует, если его пара умрет. Татуировка поблекнет настолько, что её будет почти не видно, а цвета превратятся в грязные и отвратительные, что будет тошнить от одного только вида. Дерево на груди Юнги ни исчезает, ни преобразуется в грязные цвета. Юнги не знает, что ощущает. Облегчение? Еще большую ненависть? Печаль? Юнги очень хочет ненавидеть Хосока, навсегда выкинуть его из головы, но ничего не получается. Юнги снова стоит на той же самой остановке и ждёт того же самого автобуса в тот же самый институт. В наушниках играет какая-то ерунда, от которой ни хорошо, ни плохо. «Хочу покрасить волосы». От внезапной мысли округлились глаза, и пальцы сами нажали кнопку «стоп» на гарнитуре. Юнги оттянул свои иссиня-черные патлы и посмотрел на них, болезненно скосив глаза. А было бы неплохо. Юнги захватила эта идея, и последующие дни он проводит за ноутбуком, вычитывая все-все про покраску волос и ища подходящие цвета. В какой-то момент он находит картинку парня с каким-то бирюзовым оттенком волос, и Юнги не помнит, что было дальше, но очнулся он только в квартире Джина с осветлителем в одной руке и с упаковкой краски для волос в другой. Сокджин долго-долго отнекивался, говорил, что Мина в институте за такой цвет отпинают все кому не лень, даже врал, что не умеет красить, но всё же сдался после часа юнгиевых угроз и дребезжаний над ухом. Юнги сам не понимал, почему так резко и внезапно ему захотелось перекраситься в этот цвет. «Голубая бирюза» — так было написано на коробке. Смотря на себя в зеркало, Юнги не узнавал себя. На него смотрел какой-то парень с яркими волосами, который уж точно не был похож на Мина. Осторожно потрогав мягкие после фена и заботливых рук Джина пряди, к Юнги не могла дойти мысль, что это именно он сейчас сидит в кресле.  — Хосоку бы понравилось. Юнги через зеркало посмотрел на Сокджина. Тот тепло улыбался, но с какой-то ноткой печали. Парень прикрыл глаза и хмыкнул. Намджун сказал, что Юнги теперь похож на попугая, Чонгук с Тэхёном заржали (за что оба получили раздражённый взгляд), а Чимин ярко улыбнулся и сказал, что ему очень идёт. В принципе, Юнги другой реакции не ожидал, ему самому нравится эта новизна в его образе. Уже дома Юнги снова посмотрел на себя в зеркало и убедился в словах Сокджина. Да. Хосоку бы определенно понравилось. Мин Юнги было 22 года, когда Чон Хосок внезапно объявился на пороге его квартиры. Юнги тупо смотрел на Хосока, яро пытаясь переварить информацию, которая не доходит до мозга. Хосок выглядел чуть-чуть повзрослевшим, но очень уставшим. Черные корни отросли, некрасиво выглядывая из-под рыжих волос, а тёмные глаза светились теплом и стыдом одновременно. Неловкая улыбка казалось до боли знакомой. За спиной был пухлый рюкзак, явно полностью забитый. Юнги до боли сжал ручку двери от внезапных эмоций, рухнувших ему на голову, а сердце забилось бешеным ритмом — ещё немного и сломает ребра, ладони вспотели, а в голове мысли проносились так быстро, что Юнги никакую не мог схватить.  — Привет, — пробормотал Хосок, неловко смотря на Юнги. Молчание накапливалось и дребезжало как накалённая до предела лампа, и парень продолжил, — волосы покрасил, да? Мне нравится. Это было последней каплей. Юнги резко схватил первое, что попалось под руку — а это была металлическая ложка для обуви — и двинулся вперёд. Злость охватила всё.  — Где ты, блять, шлялся? — процедил Юнги, поднимая руку с ложкой. Хосок округлил глаза и попятился назад, инстинктивно выставляя руки вперед для защиты. Взгляд Юнги метал молнии, он сам это чувствовал, но ничего поделать не мог. Скопившиеся обида и раздражение разом выплеснулись, заставляя буквально идти напролом.  — Где ты. Блять. Шлялся?! Юнги хотел треснуть по этой удивленной роже ложкой, да так, чтобы кожа разошлась и на всю жизнь так осталась, но его руку резко перехватили и зажали в кольце пальцев. От возмущения Юнги аж воздухом поперхнулся и занес вторую руку, которую тоже перехватили, но при этом ослабили захват первой. Юнги извернул руку и заехал со всей силы ложкой по чужому лицу. Непонятная драка шла до тех пор, пока Хосок случайно не запнулся и не повалился назад, больно ударяясь затылком о каменную кладку лестничной площадки и громко ойкая. Юнги повалился следом. Когда они упали, Мин резко сел и снова треснул ложкой по чужому виску, но совсем несильно, потому что в последний момент руку остановили. Юнги запыхался и тяжело дышал.  — Полтора… — Юнги сглотнул и резко выдохнул, — полтора года тебя не было! А сейчас ты появляешься на пороге моей квартиры и говоришь, что тебе нравится мой цвет волос. Ты совсем ебанутый? У Юнги желваки ходуном ходили, а зубы скрипели от накатившей злости. Руки Хосока держали чужие руки, чтобы они снова не понеслись в бой, а сам он тоже тяжело дышал — видимо, защита тоже потребовала сил. Они молчали. Юнги буравил взглядом лицо Хосока и только сейчас заметил, что татуировка жжет его кожу до боли, а сердце болезненно стучит по ребрам не то от адреналина, не то от злости, не то от радости. Может быть, даже от всего сразу. Пока парни молчали, до Юнги только начало доходить осознание. Хосок жив и он здесь и сейчас. Рядом. По ощущениям, дерево резко начало снова цвести на груди Юнги, фантомно щекоча корнями живот и ключицу пушистыми листьями. Жжётся так, что Юнги сейчас расплавится.  — Прости. Пожалуйста, прости меня. Юнги смотрит глаза в глаза и видит на их дне такую болезненную печаль и тоску, что прошибает Мину тело. Веки Хосока чуть опускаются, губы сжались в тонкую полоску, а руки выпускают из кольца запястья Юнги. Внезапно злость отступает, а на его место приходит нечто непонятное, такое теплое и густое, словно горячий мед. Пальцы разжимают ложку и она звонко ударяется о камень, эхом проносясь по всему юнгиевому существованию, заставляя вздрогнуть. Сил больше ни на что не остаётся, кроме как упасть и носом уткнуться в чужие ключицы. Юнги ощущает до боли знакомый запах и убаюкивающее тепло. Хосок резко выдыхает, явно облегчённо, и аккуратно начинает гладить Юнги по затылку, боясь, что тот отпихнет руку. Юнги бы и отпихнул, и ещё раз ударил, и желательно по носу бы кулаком заехать, но он чувствует себя настолько вымотанным, что ничего из этого не делает, лишь слушает бесконечное шептание Хосока, который, как музыкальная шкатулка, без остановки повторяет извинения. простипростипростипрости Юнги не хочет прощать Хосока, но и сердиться на него тоже не хочет. Когда остальные видят Хосока, то Юнги даже засмеялся от их реакции. Чимин с криками побежал к Хосоку и прыгнул в его объятия, сжимая так, что у Чона аж воздух из лёгких вышел. Намджун сразу сказал, что подходить не будет, иначе заедет огромным кулаком прямо по его наглой лыбе, но под конец всё же обнял. Джин сдержанно улыбнулся, но зоркий Чимин потом рассказал, что после всего отвел Хосока в какой-то темный угол и начал что-то говорить, отчего Хосок, когда он вышел оттуда, выглядел еще более виноватым. Чонгук грустно посмотрел на Хосока, подошел и крепко-крепко обнял, не сказав ни слова, а Тэхён весь вечер делал вид, что Хосока не существует, но тоже в конце подошел и дружески заехал кулаком по плечу. Хосок в этот момент просиял так, словно ему сказали секрет вечного счастья. Хосок игнорировал вопросы о том, где он был и что он делал, зато сразу сказал, что с ним всё в порядке и он расскажет все до мельчайших подробностей, но позже. Ребята вздохнули и согласились. На первое время хватит. Впервые за полтора года Юнги больше не ощущал камня где-то внизу, впервые за полтора года он смог нормально вздохнуть. Впервые за полтора года он снова ощущал приятное тепло на груди, где цветет дерево.  — Ты… что? — Юнги нахмурился, оперевшись о дверной косяк и сложив руки замком.  — Можно я немного поживу у тебя? Пожалуйста. — повторил Хосок, неловко переступая с одной ноги на другую и вопросительно смотря на друга. За спиной у Чона был точно такой же рюкзак, как и позавчера, когда тот внезапно объявился. Как там говорят по сленгу? «Флэшбеки пред глазами полетели»? Юнги прищурился, но не двинулся с места. Пускать в свою квартиру Хосока не очень хотелось, но интуиция подсказывала, что именно это и надо делать.  — Только если прямо сейчас расскажешь, где проёбывался все эти полтора года. Материться хотелось нещадно, а злость снова подкатывала к горлу, еще чуть-чуть, и Юнги снова потянется за ложкой для обуви. Хосок закусил губу, посмотрел на потолок, на ноги, а потом снова на Юнги и кивнул. Через несколько секунд добавил:  — Только завтра. Сегодня уже к концу подходит, да и я спать хочу. Юнги согласился и отошел от дверного косяка, впуская незваного гостя. Но на завтра Хосок все так же партизански молчал, и на послезавтра, и на послепослезавтра, а от Юнги как-то постоянно ускользала мысль спросить, потому что Хосока слишком много. Он везде — его запах, голос, смех заполонили все, а грязные носки и футболки уже валялись по всей квартире. Юнги до смерти не хватало всего этого. То ли от долгой разлуки, то ли Юнги просто уже позабыл, но Хосок теперь смотрит на него как-то по-особенному, отчего сердце предательски заходится в бешеном ритме, а дерево на груди рано или поздно сожжет Юнги дотла. А Юнги и не против стать пеплом, только если сгорит от взгляда чужих, но одновременно таких родных глаз. Юнги ворчит, что Хосок сжирает почти весь холодильник за каких-то три дня, ворчит, что тот разбрасывает свою одежду и постоянно оставляет маленький дешёвый телевизор включённым, а Хосок на это лишь заливисто смеется и клятвенно обещает, что такого больше не будет. И Юнги теряется во всем этом, понимая, что падает в водовороте чувств. Мин внезапно ощущает себя тем самым Тэхёном, который только-только встретил свою пару и светился всеми возможными цветами радуги от одного только взгляда на девушку. Юнги ощущает, что словно заново влюбляется в Хосока, в его эту дурацкую улыбку и смеющийся взгляд. Хосок выглядит глупо с наполовину черными и наполовину рыжими волосами, но Юнги нравится и говорит, что менять ничего не нужно. Хосок выглядит глупо, когда сонным выходит из комнаты и наливает крепкий кофе, случайно ошпаривая себе ногу кипятком и шипя от досады. Когда у него на голове утренний шухер, а изо рта пахнет так себе, Юнги все равно нравится, и он говорит, что менять ничего не нужно. Хосок выглядит глупо, когда скачет по квартире, пытаясь найти второй пропавший носок, а выходить надо «вот прям щас!». Юнги нравится это и говорит, что менять ничего не нужно. Тёплое ощущение, что так и должно быть, разливается по всему телу, заставляя ветки сакуры расправляться и охватывать все тело Юнги. Юнги это нравится, и он говорит, что менять ничего не нужно. Когда Хосок внезапно начинает говорить о прошлом, Юнги откровенно не готов.  — Я сбежал. — признается Хосок, и Мин от внезапности давится чаем. Они сейчас вместе сидели на диване, только Юнги тыкал в телефон, а Хосок от скуки смотрел какой-то комедийный, но дешевый сериал. Юнги понял, что вставлять свои слова не нужно, поэтому внимательно слушал.  — Я попал в такую ситуацию, где не знал, что делать. Растерялся и сбежал, как… как не знаю кто. Я купил случайный билет и поехал в какой-то город, а через него снова в другой… И так несколько раз. Это смешно, на самом деле, — Хосок прыснул в кулак. Юнги не понял, что тут смешного. Он придвинулся чуть ближе — Хосок с каждым словом говорил все тише.  — Всё это время я кантовался в грязных квартирках, бегал с подработки на подработку, но большую часть времени я думал. Размышлял, как быть и что мне делать. А месяц назад осознал, что хочу сюда. В смысле, я и раньше хотел, но месяц назад прям до боли захотелось. Поэтому я здесь. — Хосок посмотрел на Юнги тем же самым взглядом, что и смотрел на него там, на полу лестничной площадки около квартиры несколько дней назад.  — Что это была за проблема, от которой ты так резво побежал?  — Ты, — просто ответил Хосок, пожимая плечами, — Это ты. Юнги не мог вздохнуть, а татуировка на груди внезапно проснулась и норовила прожечь грудную клетку.  — У тебя же дерево нарисовано, верно? Оно даже до ключиц доходит, постоянно из-под ворота видно, — Хосок тыкнул пальцем в ключицу Юнги, и он вообще не заметил, когда это Чон успел переползти к нему так близко, но от прикосновения пальца словно ток прошелся по телу. Юнги осторожно кивнул, и Хосок продолжил, — а у меня совсем ничего нет, видишь? Пусто. Хосок оттопырил ворот футболки настолько сильно, насколько это возможно, и Юнги увидел лишь чистую кожу, не обремененную никаким клеймом. Мин нахмурился и отодвинулся чуть дальше, потому что этот противный парень нарушает личное пространство, да и довольно сложно сосредоточиться на разговоре, когда тот своими губами и ключицами светит прямо под носом.  — Но иногда я ощущаю жжение. Прямо там, где у тебя находится тату. Я постоянно смотрел в зеркало, но ничего не происходило, и все равно чувствовал, как будто огнем по коже водят. Это меня очень сильно смутило, а ещё ты… Хосок резко заткнулся, как будто осознал, что хочет сказать. Юнги почувствовал, что что-то надо сделать.  — Я — что? — ещё несколько секунд назад Юнги лично отодвинулся, а сейчас сам не понял, как оказался у хосокова плеча. Тот повернулся и застыл, странным взглядом смотря на Юнги. Дерево вот-вот прожжет кожу, а заодно ребра и стучащее сердце.  — Я опять ощущаю то жжение. "Ты... что? - ахнула девушка из телевизора, прикрывая аккуратной ладошкой свое удивленное лицо. "Ты не врешь? Правда-правда? Потому что, клянусь, Богом, если ты..." "Это не шутки, дорогая! Мы действительно выиграли билеты в Коста-Рику! Представь: только ты, я, сладкое вино и горячее солнце для нас двоих... Ты же понимаешь, милая?" Девушка лукаво улыбнулась и томно облизнула губы. Юнги так и остался на месте, оторопев и не зная, что делать дальше. Хосок, осознав сказанное, сжал губы в тонкую линию, не смея отвернуться от взгляда.  — Не представляешь — я тоже. Юнги не успел договорить, как резко упал вниз, потому что руки Хосока обвили шею и потянули на себя. Они свалились на диван, а Мин носом уткнулся в чужую ключицу. Он почувствовал, что Хосок прочищает горло.  — Это так странно и плохо и вообще, я же без метки, а все равно жжётся. Я смотрю на тебя и понимаю, что не предназначен тебе, а все равно люблю, понимаешь? Понимаешь? Все равно хочу поцеловать тебя, пусть и у меня нет этого грёбанного дерева на груди. У Юнги дыхание перехватывает, бешено начинает стучать сердце, а мысли ураганом по голове носятся, что ни одну не поймать.  — А мне плевать, что у тебя нет дерева, — кряхтит Юнги, пытаясь выбраться из кольца рук и смотрит на непонимающего Хосока, — зато у меня тоже жжётся так, что выть хочется. Так что заткнись, а. Этого хотелось сделать если не всю сознательную жизнь, то точно с того момента, как Юнги повстречал Хосока. Его губы были чуть жёсткими и обветренными, но со вкусом утреннего кофе и весеннего солнца. Ещё дерьмовее аналогии Юнги придумать бы не смог, но так и есть. Его язык быстро прошелся по чужим губам, и это словно вывело Хосока из транса. Он снова прижал к себе Юнги, одной рукой перебирая голубые волосы, а второй гладя спину. Хосоков язык юркнул в чужой рот, игриво проходясь по дёснам, погладив нёбо и как бы случайно затрагивая язык Мина. Юнги понял, что дрожит, но даже не от холода, а от безумного жара татуировки и горячих рук Хосока, бездумно шарящих не то под свитером, не то над ним, но по спине всё равно прокатывались табуны мурашек. Как же хорошо. Это именно то, чего не хватало Юнги всё это время. Они оторвались друг от друга, когда стало уже плохо от недостатка кислорода. Юнги дышал рвано и быстро, а Хосок облизнулся и улыбнулся, как последний мудак (у Юнги в этот момент в животе сладко всё узлом). И снова глаза в глаза.  — Если бы ты не был таким придурком, то эти полтора года были бы совсем другими. Хосок засмеялся, одной рукой прикрывая глаза, а вторую продолжая держать на чужой спине.  — Не бойся, мы наверстаем упущенное. И Хосок снова притянул к себе Юнги, завлекая в новый поцелуй. Дерево на груди жгло одновременно болезненно и сладко, раскаляя кожу так, что еще немного, и Юнги расплавится окончательно. Ветви красиво раскинулись на ключице и чуть задевали плечо, цветы набухли и источали фантомный приятный аромат, а зигзагообразный ствол стал казаться стойким и сильным. Мин Юнги было 22 года, когда он полюбил свою татуировку.