Loveless

Пусть случится хоть что-нибудь. Хоть что-нибудь, но прямо сейчас. Пусть этот официант наконец-то откроет мне, жалобно всхлипывая, что он — несчастный педик. Кармело Иррибаррен

— Я хотел бы поговорить с моими старыми товарищами без посторонних. Не мог бы ты нас оставить? — мягкий голос разливается над серыми плитами. — Полегче там. Мы тоже хотим послушать. — Рука Кагами доброжелательно, но уверенно опускается на плечо Фурихаты. — Ты Акаши, да? Приятно познакомиться, — Кагами делает шаг вперед, неотрывно и с задорной, чуть задиристой радостью смотря на возвышающуюся на лестнице тёмную фигуру. Ослепительный солнечный свет, окутывающий её, делает почти невозможным даже смотреть в сторону стоящего на верхней площадке, но Кагами не отрывает ликующего взгляда от тёмного силуэта на верхних ступеньках. — Синтаро, дай твои ножницы, пожалуйста. — Зачем они тебе? — в тоне Мидоримы слышится настороженность. — Волосы слишком отросли. Пора их укоротить. Но сначала… Ты Кагами, да? — маленькая белая фигурка спустилась по лестнице. Брови Кагами сдвигаются, весь он слегка напрягается: инстинкт подсказывает ему, что что-то не так. Худая маленькая рука с ножницами молниеносно вылетает вперёд, оставляя неглубокий надрез на лице шарахнувшегося в сторону Тайги. — На этот раз я тебя прощаю. Но только на этот раз. Если я прошу уйти, уходи. Я ещё никогда ни в чём не проигрывал и не собираюсь. Акаши столь же неотрывно, как и Кагами до этого, смотрит на Тайгу. На долю секунды уголки губ Сейджуро изламываются в неуловимой усмешке. Для любого наблюдающего со стороны выходка капитана Поколения Чудес — сущее безумие. Акаши непредсказуем. Акаши опасен. Пусть продолжают верить. Сейджуро охватили сомнения. Не слишком ли эксцентричной для первой встречи была его выходка? Он не хотел бы отпугнуть Кагами. Нужно было произвести на него впечатление, но не перестарался ли он? В конце-концов, впечатление, произведенное Тайгой на Сейджуро, было слишком сильным. Хрупкая фигурка в белой баскетбольной форме мягкими шагами двинулась вверх по лестнице. На лице капитана команды Ракудзан не отражалось ни единой эмоции. Недопустимо, чтобы кто-то из его бывшей команды догадался о том, что он сейчас испытывает. Сердце капитана колотилось так, что ему казалось, что он сейчас задохнется, а ноги предательски дрожали. Тем не менее, он продолжал свой путь. Не оглядываясь на того, кто словно облил его огнем. Впервые за долгое время Акаши чувствовал себя живым. Кагами обескураженно поглядел вслед маленькой удаляющейся фигурке и машинально запустил руку во взъерошившуюся шевелюру. Он только-только с десятичасового перелета через Тихий океан, а тут такой. Совсем они закисли на своих островах, решил он, отворачиваясь. Акаши удивил его чуток, да и фиг с ним. Смысла нет думать про того, с кем они сегодня не играют. И мысли Тайги уносятся к предстоящему матчу. *** Из полуосвещенного зала доносится стук баскетбольного мяча. Кагами поправляет сползающий рукав толстовки и ему становится даже любопытно: кто может тренироваться в такое время? Обычно только он, Тайга, да и пара второгодок-любителей, пользовались межшкольным залом после девяти, так-то каждой команде позарез хватало собственных тренировок. Сам Тайга приходил сюда просто расслабиться и покидать мяч по вечерам. В движении ему легче думалось. К тому же Кагами был стопроцентно уверен, что это лучше, чем если он будет лежать, развалившись на диване, перед телевизором в пустой квартире. Конечно, уроки тоже нужно было делать… Ну, в общем, ведь хуже не будет, если он лишний раз потренирует броски?  — Здорово, — заявляет Кагами, бросая сумку в угол и мощным шагом переступая порог полутемного зала. — Ты чего без света? Игравший оборачивается. Изящные худые руки сжимают остановленный мяч, брови, тонкими штрихами прочерченные на гладком матовом лбу, поднимаются с лёгким недоумением, но выражение лица стоящего с мячом практически не меняется. Но Тайге такие детали с другого конца зала никак не разглядеть. Да и не думает он об этом, скидывая на скамейку теплую толстовку и вытряхивая из сумки ярко-зеленые найки. Он не видит ни подсохших отпечатков слез на щеках стоявшего в полумраке юноши, ни страдальческую гримасу, на мгновение перекашивающую его лицо, когда тот понимает, кто вошел в зал. Кагами распахивает громыхнувшую корзину с оранжевыми мячами, подкидывает поочередно несколько, похлопывая по шероховатой поверхности, и выбирает понравившийся. — Я, вообще, покидать пришел, но, если тебе не лениво, можем порубиться, — с неизменным пофигистическим дружелюбием обращается он к неизвестному, наклоняясь над корзиной и закидывая туда не прошедшие отбор мячи. — Только сразу предупреждаю, я жёстко играю, — ухмыляется он, закрывая корзину. Тень на другом конце зала не шелохнулась и вообще никак не отреагировала на грубоватое предложение Тайги. — Ну и ладно, — думает тот, мысленно пожав плечами, и, сделав несколько разминочных ударов, ведет мяч к дальней корзине. Кагами разбегается, уже отталкиваясь в мощном прыжке для любимого данка, как вдруг по залу разносится голос. — Никто не имеет права обращаться ко мне, развернувшись спиной. Кагами чуть не поперхнулся от неожиданности. Данк завис и Тайга, не долетев до корзины, рухнул на пол. — Какого… — возмущенно рявкает он, вскакивая с пола и готовясь высказать парню всё, что думает о тех, кто не понимает, что во время прыжка нужна концентрация. Подошедший делает какое-то движение, даже не прикасаясь к Тайге, и тот почему-то резко теряет равновесие и снова грохается обратно. Брови Кагами сдвигаются. Какой подозрительно знакомый прием. Приготовившись к худшему, Кагами мрачно вскидывает голову. Полупрезрительный наклон головы, насмешливая линия тонких губ, холодный сияюще-пустой взгляд. Угу. Уже встречались. — Блин, угораздило же опять налететь на этого психа, — чуть ли не вслух вспыхивает Кагами. Вскакивает на ноги, отряхивается и вперяется настороженным взглядом в юношу в белой футболке, по росту едва доходящего ему до груди. Мысли Тайги теснятся, он не знает, что сделать первым? Вмазать этому засранцу Акаши сразу за прошлый раз, пока опять свои ножницы не достал? Или проявить дипломатичность и просто заявить ему прямо, что тот долбанутый и пусть держится от него, Тайги, подальше? Руки Тайги инстинктивно сжимаются в кулаки, он весь подбирается и напряженно вглядывается в лицо номера четыре в попытке прочесть его дальнейшие намерения. Он ожидал чего угодно: очередного выпада с ножницами, от которого ему надо будет уворачиваться, или обжигающей своим презрением фразы, после которой у Кагами перехватит дыхание от возмущения. Только не этого.  — Э-э?! Ты… плачешь?! Капитан Поколения чудес ни единым движением не показал, что вообще услышал слова Тайги. Он стоял, не шелохнувшись, со взглядом, устремленным в никуда, словно сквозь Кагами. Тайга был готов поверить, что ему привиделось, что блестящие линии на щеках Сейджуро и странное мерцание в его глазах — лишь игра воображения. Если бы тот неожиданно не опустил подбородок, чуть нахмурившись, и не провел по лицу тыльной стороной похожей на белое крылышко летучей мыши руки в стирающем движении: быстром и упрямом, созданном наперекор самому себе и как бы отрицающем свое существование: разве может плакать Акаши Сейджуро? И тут Кагами сделал нечто, что привело в шок его самого: шагнул вперед и решительным движением, обхватив худые плечи Императора, притянул его маленькое лёгкое тело к себе. Кагами был бы не в состоянии рационально объяснить себе, почему так поступил. Да он и не пытался. Движение это было сделано той дикой, подсознательной его частью, на которую Тайга всегда полагался в игре и которая больше всего помогала ему в жизни. Интуитивно, сам не зная, как и почему, но всё, что он знал об Акаши, все разрозненные противоречивые детали его личности вдруг сложились в его голове в единую картину. Внезапно Кагами всё понял. Человек, готовый вырвать себе глаза, если его команда проиграет, вряд ли любит себя. Как же мало должен он значить для себя сам, какую низкую ценность должна иметь его жизнь в его собственных глазах, если он готов причинить вред своему телу только для того, чтобы доказать нечто во внешнем мире. А тот, кто не любит себя, скорее всего, нелюбим. Слова, оброненные Куроко после игры Ракудзан-Кайдзё, когда Кагами, заинтригованный стилем игры Акаши, выспрашивал друга о нем. Что мать Акаши умерла. Что требования отца Акаши, желавшего, должно быть, только лучшего для сына, год от года становились всё более и более жёсткими. Что Акаши вырос в атмосфере неснимаемого контроля и давления, не ослабевавшего ни дома, ни вне его, где отец был информирован о каждом его поступке. Что единственными занятиями, во время которых Акаши ощущал себя свободным, были баскетбол и скрипка. Наконец, что люди, с которыми он играл в одной команде, были и единственными из тех, с кем он общался. Нелюбимый. Капитан Поколения чудес, тихим словам которого подчинялись огромные парни с бешеными характерами; тот, кто на поле был способен заставить противника потерять равновесие всего одним правильно подобранным движением; всегда идеально корректный и не повышающий голоса, Абсолют, — был одинок и нелюбим. В жизни Акаши Сейджуро не было никого, кто бы любил его. Всё это в единой вспышке пронеслось у Кагами в голове, и, прежде чем он успел что-то подумать или решить, его тело уже решило за него. Так же он поступил бы, окажись перед ним любой из его товарищей, нуждавшийся бы в помощи и утешении. Почему-то смутившись и смотря в сторону, Кагами, грубоватым движением подпихнув юношу к себе, обнял его и неловко похлопал по спине. — Ничего-ничего — забормотал он, уже совершенно растерявшись, какую-то чушь, плотно прижав Акаши к себе и неловкими движениями утешающе поглаживая по спине. — Всё будет хорошо. Он не знал, почему это делает, но почему-то чувствовал, что надо поступать именно так. Акаши был небольшого роста, лёгким и худым, как Куроко. Кагами ощущал слабый запах какого-то геля для душа с морским ароматом, исходивший от растрепавшихся во время тренировки волос Акаши. На темечке они смешно пушились, как перья нахохлившейся синицы. Проводя рукой по его спине, Кагами ощущал острые выступы лопаток. Но кожа Сейджуро, в отличие от столь же прохладной на ощупь, как и на вид, Куроковой, была горячей. И Кагами ощущал жар прижавшегося к нему маленького, горячего, как у птицы, тела даже через двойной слой разделяющих их футболок. Акаши не оказал ни малейшего сопротивления. Он даже не шелохнулся, когда Кагами подтянул его к себе. Так и стоял, молча и совершенно неподвижно, и Тайга даже не мог понять, о чём тот думает. Ситуация затянулась. Спонтанный порыв Кагами сошел на нет, внезапно оставив его, уже полностью отрезвленного, посреди школьного баскетбольного зала: крепко прижимающим к себе капитана Поколения чудес и бормочащим ему слова какого-то непонятного, бессмысленного утешения. Кагами охватила паника. Эм, теперь он должен, вроде как, отпустить Акаши, небрежно-грубоватым спортивным жестом похлопав его по плечу, отойти и сделать вид, что никаких объятий не было? Так, наверно, не по японскому этикету, но это была единственная идея, которую Тайге удалось выжать из себя на данный момент. В эту секунду хаотично шарахавшиеся мысли Тайги замерли, принюхались, натянулись — и рванули в одну сторону. Горячего влажного пятна, расползавшегося по футболке Тайги на уровне груди, и прерывистых вздрагиваний, которые он ощущал. Акаши Сейджуро плакал. Не поднимая головы, уткнувшись лицом в мощную грудь форварда Сейрин, он весь вздрагивал от прорывавшихся всхлипов, которые всё ещё пытался сдержать. На этот раз замер сам обескураженный Кагами. Значит, его интуитивные ощущения, над которой всегда издевался Хьюга, всё-таки оказались правильными? Вся несгибаемая, почти безумная гордость Акаши; ощущаемая им как черта характера необходимость постоянно быть первым, лучшим и доказывать миру, что таков он во всем; его стремление заполучить победу и подтверждение своего превосходства любой ценой, будучи готовым пожертвовать для этого чуть ли не собственным телом, «абсолютность» его приказов… Кагами Тайга держал в своих объятиях, по-прежнему неловко гладя по спине, не слишком счастливого, неимоверно упорного, с алмазным характером юношу, которому — и в этом он не признался бы даже самому себе — отчаянно недоставало любви. Кагами моргнул от снизошедшего озарения. Вот что такое был капитан Поколения чудес Акаши Сейджуро. Ясно. Всхлипы на уровне груди Тайги прекратились столь же внезапно, как и начались. В зале наступила абсолютная тишина, и теперь Кагами уже не слышал дыхания Сейджуро. Зато его собственное дыхание внезапно стало прерывистым. — Всё это странно, пора это прекращать, — Тайга невольно дернулся, уже собираясь отстраниться. Буквально в то же мгновение он ощутил лёгкое прикосновение к своей груди. Кагами опустил взгляд, которым до этого с бессмысленной яростью, словно чтобы обрести хотя бы минимальную опору в непривычной для него ситуации, прорисовывал линии разметки под баскетбольным щитом. И увидел поднятое к нему лицо Акаши Сейджуро. Оно было совсем не таким, каким привык видеть его Тайга: ни следа презрения, или ярости, или спокойного анализирования. Выражение лица Акаши было беспомощным, и, как будто… умоляющим? Как если бы он ждал помощи от Тайги. Кагами не понял. Тонкие пальцы вцепились в ткань его футболки. То, что случилось дальше, ввергло Кагами в ступор. Акаши смял его тренировочную футболку, вцепившись в неё ещё сильнее, потянув её вниз, а затем, привстав на носочки, сам потянулся к Кагами. Почему-то — с закрытыми глазами. Через секунду застывший Кагами ощутил прикосновение сухих горячих губ на своих губах. Кагами замер и забыл, что нужно дышать. Не моргая, он ошарашенно разглядывал лицо капитана Поколения Чудес, неожиданно оказавшееся как-то невероятно близко: тонкую нежную кожу век, изящный ободок тёмных ресниц, тонкую линию носа. Всё-таки даже сейчас, в состоянии паники и озадаченности, Кагами не мог не обратить внимания, сколь изящными были черты лица этого странного парня. Как будто их кистью нарисовали. Красивый. Вспыхивающий блеск глаз — ярко-алой, почти полыхающей радужки — из-под изогнутой линии ресниц, когда Акаши чуть-чуть, словно в томлении, приоткрывал глаза, и Кагами не уверен был, что взгляд предназначался именно ему, ибо вёл куда-то в глубину, внутрь самого Сейджуро. Всколыхнутые этим цветом, воспоминания окутали Тайгу, перенеся его куда-то в прошлое, далеко за пределы спортзала. Лёгкими, прыгучими шагами он бежал по набережной. Ещё не взошедшее солнце колыхалось на линии горизонта расплавленным плоским пятном, а всё небо было залито ярко-розовым. На песке сидели крупные белые птицы. Такие рассветы он видел только в Америке. Две реальности будто слились для него воедино. Был упоительный рассвет над Атлантикой, с его окрашенным в серебристо-розовый ветром и огромным небом, — и были влажные губы Сейджуро, прикасавшиеся к его губам, и полыхающий взгляд, и странное головокружение, начавшее охватывать Кагами. Не слишком осознавая, что делает, он поднял руку и скользнул ладонью по мягкой шее, зарывшись пальцами в пушистые лёгкие волосы, и резко выдохнул. А потом он наступил Акаши на ногу. Случайно. Акаши дёрнулся, прикусив Кагами губу, и его выкинуло обратно в реальность. Он сдернул руку с шеи Акаши, словно обжегшись. Акаши чуть отстранился и выжидательно взглянул на него. Кагами почувствовал, что эта выжидательность была лишь маской. И получил подтверждение своей догадке через секунду, когда выжидательность в глазах ухватившегося за его футбоку худенького юноши, видящего, что Кагами так и не двинулся, не сделал попытки вернуть их объятия, смело волной взорвавшейся в глазах беспомощности, мольбы и паники. Но в этот момент и Кагами, мысли которого, во время поцелуя ускользнувшие куда-то в приятные абстракции, сейчас беспорядочно теснились, сбивая его с толку, запаниковал ничуть не меньше. — Э-э, я, это… Извини… Ну… Я не это, — бессвязно забормотал он, чувствуя, как горят его щёки. Сейчас, прямо сейчас был момент, когда ему следовало бы оттолкнуть Сейджуро, но Кагами почему-то смутился. Он сделал шаг назад, чуть не упав, и, уткнувшись взглядом в пол, не решаясь взглянуть в глаза стоящему напротив, пробормотал еле слышно. — Я не гей. От произнесенного кровь прилила к его лицу ещё пуще прежнего. Кагами резко развернулся и чуть ли не бросился из зала, только усилием воли заставляя себя не перейти на бег. В полной тишине раздавался торопливый скрип кроссовок. В ушах стучала кровь, а руки вконец смущенного Тайги дрожали так, что он никак не мог застегнуть молнию на сумке, комком запихнув туда валявшиеся уличные вещи. Он взлетел по лестнице спортзала и уже бегом выскочил на улицу, толкнув входную дверь так, что она болталась ещё с минуту. Добежал до остановки, сел на скамейку и, нервно сжимая лямки рюкзака, вперялся в дорогу, пока, наконец, не подошел его автобус. Только вскочив в него и сев, Тайга как будто ощутил себя в безопасности. Уши его по-прежнему горели. Когда он выбегал из зала, ему так и не хватило решимости поднять взгляд на маленькую фигурку, словно застывшую слева от кольца. Во внешней зоне трехочковой линии. От остановки до дома Кагами шагал быстро, ничего не замечая вокруг, сдвинув брови. Он был настолько на взводе, что шарахнулся от какой-то маленькой собачки, бросившейся на него на натянувшемся поводке, и чуть не врезался плечом в стену. Тайга был в жутком раздражении. Он злился на себя. Во-первых, хрен ли его дернуло пойти утешать этого плачущего идиота? Плачет — и пусть себе, это его дело. Во-вторых, зачем было его обнимать? Надо было хлопнуть по плечу, и всё, а он обниматься пошел. Но больше всего Тайгу злило собственное малодушие. Ну ладно, обнял, не знал же он, что Акаши окажется геем и вдруг решит его поцеловать (при воспоминании об этом лицо Кагами снова вспыхнуло, отчего он ощутил шевельнувшееся в душе, как бы со стороны, презрение к самому себе). Но он-то сам чего? Можно подумать, он геев до этого не видел. Да у них даже в школьной команде в Америке один был, и нормально они с ним общались. Почему же сейчас он сам так смутился? Но непонятно откуда взявшаяся тревога всё ещё полыхала в сознании Тайги, а внутри него царило смятение. Мысли, которые он пытался выстроить по порядку, вроде как и существовали, но вроде как ничуть не помогали справиться с происходящим. Только переступив порог дома и зажегши свет, он ощутил себя в безопасности. Можно подумать, Акаши бежит за ним по лестнице и собирается заставить смутиться ещё раз. Кагами вздохнул и отправился на кухню. До четырех утра он лежал в кровати, уставившись в потолок, и не мог заснуть. — Я повел себя недостойно, — решил, наконец, Кагами, в который раз переворачиваясь и подминая подушку куда-то себе под бок. Тёмно-синие простыни уже были настолько сбиты, что лежать было невозможно. Но вставать и поправлять было лень. И вновь он вернулся к тем мыслям, что вспыхнули в его сознании за мгновение до их странного объятия, инициатором которого был он сам. Иногда Тайге приходило на ум, что любовь напоминает еду. Когда тебя любят — ты чувствуешь это, это вливается в тебя, как чай или вкусный горячий бульон, и ты всегда ходишь сытый, тебе тепло и ты полон сил. А когда рядом нет никого, кто бы любил тебя — ты словно голоден и алчешь, жадно ищя любви. Хоть откуда-нибудь, иногда уже без разницы, от кого. Любовь наполняет и насыщает, и ты больше не испытываешь того мучительного голода, который постоянно преследует тебя. Акаши же был пуст и сух, как давно валявшаяся, выцветшая на солнце и покрытая пылью губка. Ощущал ли он, что ему не хватает любви? Или заставлял себя не задумываться над тем, решить что не в его силах? Акаши сделал нечто, что до этого не мог себе позволить. В едином неосознанном порыве, не зная, что случится дальше, и не будучи способным предсказать последствия. Он вроде как рискнул: не зная, ни как его действия воспримет Тайга, ни как тот отреагирует. Акаши типа ему открылся, как это называется, coming out? В Японии же к геям не очень относятся, а Сейджуро хватило смелости сделать то, что он сделал. А Тайга испугался, и ещё так позорно. Нужно было спокойно пояснить, что сам Тайга — не гей, и поговорить, а не убегать, как будто застеснялся от всего происходящего. Но он ведь действительно застеснялся? Тайга закрыл глаза и снова перед ним предстали, обжигая почти физической реальностью сильного воспоминания, тёмные ресницы, мягкая чёлка, воздушно щекочущая его лоб, и прикосновение губ Акаши, мягких и нерешительных. От которого у Кагами по животу прошла судорога. Это ведь был его первый поцелуй, в конце-концов. Поздравляю, саркастично усмехнулся он сам себе. А ты всё волновался, когда же это случится. И ещё ждал, что вот поцелуюсь — и можно будет отцу сказать, что да, па, с личной жизнью у меня тут тоже всё норм, недавно целовался как раз. Мда, похоже, с рассказом отцу лучше повременить… Кагами вздохнул и взъерошил короткие выгоревшие волосы. Перевернулся набок, одернув смявшуюся простынь, и засунул ладонь под подушку. Ведь то, что Кагами ощутил при прикосновении Акаши, напомнило ему… Поток? Расслабляющее и затягивающее ощущение, в котором полностью забываешь об окружающем и становишься частью чего-то, что отделяет тебя от себя самого и твоего присутствия в реальности. В тот момент он как будто ощущал себя частью Акаши, прикосновения Сейджуро были его прикосновениями, дыхание — его собственным дыханием. Кагами снова едва слышно вздохнул и заложил руки за голову. Почему-то он ощущал, что поступил неправильно, сбежав вот так. Да, нужно будет извиниться. Завтра подойдет и сам поцелует Акаши. Ну так, не всерьез, как парень парня, а так, чтобы тот понял, что Тайга за вчерашнее не обижается. Вновь прикоснётся к пушистым волосам… По какой-то причине эта мысль успокоила его. Дыхание Кагами стало более размеренным, пальцы, напряженно сжимавшие покрывало, расслабились, дав складкам ткани расползтись. Он бежал вдоль кромки океана, чувствуя, как пружинят его кроссовки, слыша собственное дыхание, гул ветра и короткие крики перелетающих над песком чаек. Над океаном разливался рассвет.