Потому что ты уходишь

Он еще не знает, что это за время, но знает, что должен здесь быть. Что-то притянуло его сюда, притянуло обратно спустя считанные секунды – крохотные десятилетние секунды жизни этой маленькой планеты. Ветер все тот же. Воздух все тот же. Мужчина вглядывается в горизонт, где небо пламенеет закатным солнцем, и тающее в розовом золото заставляет его щуриться до слез. Он никогда об этом не думал, но этим глазам сложно смотреть на яркий свет. Они стары. Он стар. Стар и слишком глубоко погружен в тяжелые мысли, и потому сначала не слышит разрывающегося звонками телефона. А когда звук, наконец, достигает его сознания – порывисто разворачивается, хмуро вглядываясь в недра телефонной будки. Медлит отвечать. Звонки обычно означают только одно: время пришло. Вопрос лишь в том, для чего. У Доктора не бывает предчувствий, – слишком многое он знает наверняка, – но если бы были, это было бы дурным. Он подходит к телефону медленным, осторожным шагом и, не решаясь, поначалу задерживает над ним руку, прежде чем взять. Слишком хорошо ему известно, кто звонит. – Здравствуй, Марта. – Здравствуй, Доктор, – слова вылетают гладко и натренированно, и все-таки не могут скрыть радости с каплей удивления. – Давно я тебя не слышала. Голос в трубке давным-давно перестал быть молодым, но сохранил всю прежнюю энергию. Восхитительные создания – люди. Даже умирая во младенчестве в масштабах этой Вселенной, не теряют решительности и упорства жить. – Поболтать звонишь? – шутливо спрашивает он, улыбаясь, отлично зная, что это не так, и скользит не смеющимся взглядом по потолку в ожидании ответа, гадая, от чего все внутри скручено в такой тугой узел. На обратном конце постаревший голос хмыкает. Вот он, Доктор, никогда бывает серьезным в серьезный момент. Затем раздается вздох. – Нет, – пауза. – Я звоню из-за Донны. Узел в животе затягивается до боли, резко лопается, и в груди возникает ухающее ощущение. Все становится на свои места. Все вроде бы правильно, связь, столько раз сводящая их вместе, не подвела и теперь. Доктор закрывает глаза, одновременно облегченно и обреченно. Донна. Когда-то это должно было случиться. Ему хочется спросить, что с ней, но он не может заставить себя произнести ни звука. И еще он рад, что Марта не ждет его вопросов. – Мы присматривали за ней, как ты просил. У нее… уже довольно давно развивается деменция, – в женском голосе слышится колебание, словно она не совсем уверена, что собеседник полностью осознает слова, звучащие почему-то слишком сухо. – Ей уже за восемьдесят, Доктор. Память поражена, и твоя защита тоже распадается. Ей снятся сны. Всю прошлую неделю она звала тебя. Мужчина кивает в такт ее словам, забыв, что должен отвечать. Его взгляд упирается в консольную панель и запутывается в системе рычагов и кнопок. Оба сердца бьются медленно и тяжело. Боятся отбивать слишком частый ритм, как будто он должен пока оставаться в ступоре, чтобы функционировать нормально. Быть эффективным. Он задает единственный из возможных вопрос. – Сколько у меня времени? На другом конце повисает извиняющееся молчание. – Я…я боюсь, воспоминания могут вернуться в любую минуту. Взгляд Доктора обретает фокус. Ему есть, куда спешить. Он разворачивается на месте и кладет руку на рычаг. – Спасибо, Марта, – он не трудится узнать, как она, не трудится проявить больше теплоты. – Спасибо, что позвонила. – Доктор? Я тебя увижу? Он слышит просьбу в ее голосе, но знает, что не сумеет сдержать обещание, если даже его и даст. Слишком много прощаний, к которым он не готов. – Я бы не хотел, чтобы ты видела меня таким. Марта молчит несколько долгих мгновений, а когда говорит, в ее немолодом голосе слышно постаревшее вместе с ней смирение. – Поторопись, Доктор. Линия обрывается. Он ожидал оказаться в уютном просторном доме, но его встречает вполне среднестатистического вида госпиталь. Занятно. Он бы скорее подумал, что Донна Ноубл будет обороняться мечом и щитом, да хоть ножом и вилкой, прежде чем даст засунуть себя в больницу. А может, она и оборонялась, пока могла. Доктор против воли усмехается, в красках представив собственную метафору, но в его улыбку все равно просачивается и горчит привкус окончания. Он идет к этому окончанию решительно, только тяжело, словно на войну. Парнишка-интерн взвивается от возмущения, увидев, как он роется в компьютере, пытаясь найти записи о пациентах. – Сэр, прошу прощения, но Вы не можете здесь находиться. Сэр! Не могли бы Вы?.. Сэр, прошу Вас, отойдите от компьютера, это конфиденциальные данные! Его удивляет усталый взгляд седого мужчины, который набрался наглости лезть в засекреченную информацию. У него жесткие черты лица и красновато-сухие глаза, как будто он очень давно не спал. – Не мог бы ты перестать мельтешить и сказать, как мне найти Донну Ноубл? – Прежде всего, отойдите от компьютера, сэр, – интерн оправляет свою униформу и ныряет обратно за стойку, которую и оставил-то всего на пару минут. – Спасибо, сэр. Доктор поднимает руки и делает шаг назад, пуская парнишку на рабочее место. Тот мгновенно склоняется над машиной в три погибели, набирая комбинации клавиш и, очевидно, как-то управляя результатом. Долго, долго, долго. – Прошу прощения, сэр, Вы имеете в виду миссис Темпл-Ноубл? – Кого? – мужчина выглядит растерянным, но спустя секунду нетерпеливо кивает. – А, да, да, это она. – А Вы?.. – недоверчиво поднимает глаза интерн. – Я ее друг мне передали что Донна меня звала она звала Доктора я Доктор! – быстро и без пауз выпаливает гость, и вынужденное промедление добавляет в его раздраженный голос сильный акцент. – Могу я теперь ее увидеть? Парень слишком молод, чтобы не поддаться его уверенной авторитетности, а может, слишком боится получить по шее от начальства, вздумай старик устроить скандал – поэтому он быстро кивает в сторону одного из коридоров. – Правое крыло, почти до упора, 77-ая палата, сэр. Доктор кривится при слове «палата», словно оно нанесло ему личное оскорбление, но быстро уходит в указанном направлении. Его охватывает нервозность, нарастающая от вида вереницы одинаковых дверей с одинаковыми больными, и ему не верится, что где-то здесь, где-то рядом окажется Донна. Как будто забытая миром. Та, которую Вселенная обещала не забыть. Ему не верится ровно до тех пор, пока он не пролетает мимо номера 77, не останавливается с разбега и не возвращается на пару шагов, развернувшись к двери лицом. Почему-то открыть ее кажется страшнее встречи с монстрами. Он поворачивает дверную ручку и толкает дверь, не переступая порога. Его встречает все тот же алый с золотым свет, однако, несмотря на резь в глазах и слезливость, взгляд охватывает пространство почти с восторгом. На закате дня Доктор сам не знал, как боялся остаться в темноте, один на один со своим прощанием. Мужчина перешагивает порог и, нашарив у себя за спиной ручку, медленно закрывает дверь, облокачиваясь на нее спиной и оглядываясь. – Донна? – зовет он так мягко, что грубоватая хрипотца в голосе почти исчезает, и делает пару шагов вперед, вглядываясь в глубину помещения. – Д… Во второй раз имя спотыкается о язык первым же звуком. Звать незачем. Он ее видит. Грудную клетку распирает изнутри так сильно, что дышать становится невозможно – и снова ощущение падения. С очень большой высоты. Это Донна Ноубл, наверняка Донна Ноубл. Доктор борется с желанием схватиться за звуковую отвертку, но знает, что уникальные технологии дадут ему ровно тот же ответ, что и сердца. Да и потом, разве Марта не предупреждала, что ей уже за восемьдесят? Ох, люди. Хрупкие существа. Она сидит в кресле, откинувшись на спинку: глаза закрыты, голова падает на плечо, массивные кольца унизывают сцепленные на коленях узловатые руки, а волосы… Подстриженные непривычно коротко, они когда-то были рыжими, яркими, как нагретая медь. Он помнит отблескивающие в них огни и снежинки, падающие на свадебное платье и на этот всплеск жидкого пламени – казалось ненормальным, что они в нем не таяли. Теперь это светлые, едва персиковые пряди, словно время вымыло из них весь цвет. Доктор обходит кресло, не отрывая взгляда от женского лица, и останавливается: полы пиджака отвернуты, руки в карманах брюк. – О, Донна. Она выглядит уставшей, даже во сне. Ровного мелкого дыхания как будто едва хватает, чтобы дышать. Доктор склоняет голову, наблюдая за ней какое-то время, и с сожалением улыбается. Ему не хочется ее будить, но он знает, что время пришло. Времени может уже не быть, сон перестал быть защитой. Кто знает, какие сны она видит? Кто знает, какой из них окажется слишком ярким, слишком отчетливым? Он должен успеть, и он зовет ее, возвращая из темноты. Не сразу, но Донна открывает глаза – так же, как и волосы, выцветшие от времени. Знакомый взгляд, так больше и не увидевший звезд. Доктору так хочется сказать хоть что-то, ему столько хочется сказать, что слова комкаются в горле в непробиваемый барьер, и он просто смотрит. Смотрит и сам удивляется тому, как сильно скучал. В его голове это момент монументальной значимости, когда чувство вины обрушивается в полную силу, чтобы предпринять попытку искупления. Почти благоговейный момент. – Честное слово, если это опять насчет таблеток, я тебя в окно вышвырну. Момент с треском разлетается вдребезги. Доктор только обескураженно поднимает брови – и громко, восхищенно смеется, узнавая в этой Донне свою. У нее слабый голос, непохожий на громыхание, отпечатывавшее в его памяти гневные тирады, но это она, она. И Доктор счастлив. – О, Донна, Донна, Донна, как же я скучал! Она смотрит на него недоверчиво, не узнавая, и Доктор забывает, что понятия не имеет, как все пройдет, когда вернутся воспоминания. Ему хочется вернуть Донну, это все, что имеет значение. А она все еще понятия не имеет, кто он такой, и это неправильно. Он обязан исправить свои ошибки. – Донна, это же я. Доктор. Она недовольно качает головой, ерзая в кресле и пытаясь устроиться удобнее. – Мало мне вас, олухов, – слышится ее ворчание. – Да нет же! – Доктор взволнованно всплескивает руками и подходит ближе, опускаясь перед креслом. – Тот самый Доктор, Донна. Я тот самый Доктор. Он рыщет взглядом по женскому лицу, но не видит понимания. На секунду даже паникует, но потом его озаряет. – Я тогда выглядел по-другому. Как…тощее, инопланетное пустое место, помнишь? И волосы… – он прижимает запястье ко лбу и растопыривает пальцы. – И…что еще, что еще?... Костюм! Я носил один и тот же коричневый костюм, помнишь? В голубую полоску? Донна неуверенно хмурится, словно припоминая – смутно, как сквозь пелену – этот образ, но никак не может приладить его к мужчине, который смотрит на нее сейчас. Что-то не сходится, хотя она готова поклясться, что какая-то связь есть. И до Доктора это тоже с опозданием доходит. – У меня было другое лицо, – он взволнованно хватает ее за руку, – но это ты тоже видела! Ты спасла это лицо, помнишь? Заставила меня его спасти, хотя я сказал нет, но ты все равно заставила, потому что… – …Помпеи горели. Доктор умолкает на полуслове, встречая ее взгляд, и понимает, что процесс начался. Его теперь не остановить. – Верно, Помпеи горели, – произносит он севшим голосом, смотря, как внутри поблекших радужек огнями космоса загораются в глубине зрачки. – Мы там были, Донна, я и ты. Мы там были, и мы сумели кого-то спасти. Она непроизвольно сжимает его ладонь в руке. Волны воспоминаний смывают внимание в прошлое, раскрывающееся перед глазами одной непрерывной чередой отрывков, за которыми блекнут стены палаты, закат и даже лицо Доктора. Под натиском памяти ломаются последние остатки барьеров, все ярче и ярче зажигая в голове воспоминания, пока темных пятен не остается вообще, и когда ее взгляд снова фокусируется на лице напротив, в глазах скользит пусть недоверчивое, но узнавание. – Ты не мой Доктор? – полувопросительно говорит она, все еще не сопоставляя образ с образом тощего мужчины в костюме и кедах. – Твой, Донна, – успокаивает он ее. – Сменил лицо. Постарел, как видишь. – Добро пожаловать в клуб, – Доктор при этих словах не может сдержать ухмылки, а Донна как будто впервые оглядывает свои руки, переводит взгляд на мужчину – и вдруг отвешивает ему подзатыльник прямо по буйно вьющимся седым кудрям. – А ты, я смотрю, с извинениями не торопился. Доктор дергается от шлепка и смеется, хрипловато и резко. Донна тоже смеется – только ее смеху не хватает времени дозвучать, он перехвачен чем-то безмолвным, страшным. Она сдавливает ладонями виски, зажмуриваясь, и переводит руки поверх глаз, словно ее слепит слишком яркий свет. И уж конечно, закатное солнце здесь не причем. Доктор смотрит на нее с сожалением, понимая, что время на исходе, а внутри все что-то тянет. Остро, вроде бы счастливо, но заранее печально. – Они все еще поют, знаешь? Как и обещали. Поют песни о Докторе Донне за миллиарды световых лет отсюда. – Почему ты пришел? Вопрос застает его врасплох, но не потому, что он не хочет отвечать – просто потому, что знает: говорить об этом – значит причинять боль им обоим. Улыбка угасает. Даже когда Донна, почувствовав его замешательство, отнимает руки от лица и повторяет вопрос, Доктор сначала долго молчит, безуспешно пытаясь дать ей понять ответ просящим взглядом. Но Донна умеет упорствовать. – Потому что ты уходишь, – он весь наполнен горечью, пусть не такой разъедающей и ядовитой, как он себе представлял. – И потому что я скоро уйду, Донна, и не знаю, смогу ли вернуться. Смогу ли не вернуться. Так что, наверное, это правильно. – Я хочу остаться, – короткая фраза, колющая так больно, сказанная так знакомо. Затуманившая и без того выцветший взгляд, затемнившая другой взгляд, в котором застывает нежеланное понимание. – Но мы не можем. Он остается сидеть на полу, чуть переместившись и со вздохом оперевшись спиной о кресло, плечо касается ее коленей; щурится на солнце и чувствует, как быстро сгорает оставшееся у Донны время вместе с закатом. И говорит. – Я хотел прийти раньше, но... не мог. Слишком рано, понимаешь? Я не имел права приходить слишком рано, отнимать у тебя все, заставлять вспоминать, – собственные руки кажутся Доктору чем-то необыкновенным, и он бездумно рассматривает ладони, пытаясь найти нужные слова. – Мне так жаль, Донна. – Я собиралась остаться с тобой. Навсегда, до конца жизни, – голос неожиданно легкий, только глухой, доносящийся словно сквозь безумное расстояние. – Я знаю. – Путешествовать в ТАРДИС, – он обрывается, дрогнув. – Доктор Донна. – Я знаю, Донна, я знаю. Доктор закрывает глаза, готовясь к худшему. – Я не могу вернуться. – Прости меня. – Не заставляй меня возвращаться, Доктор, – у нее надтреснутый, усталый голос, и звучит он тихо и размеренно, без усилий, только ощущение потери от этого не слабеет. – Пожалуйста, не заставляй меня возвращаться. Пожалуйста, пожалуйста... Она едва шепчет, и порой Доктору кажется, что он скорее чувствует движение молекул воздуха, которое создают ее губы, продолжающие просить его о чем-то важном, чем слышит слова. – Донна, мне так жаль, – слова вырываются более хрипло, более быстро, и все равно он упорно на нее не смотрит. – Мне так жаль, мне так... Я так хотел дать тебе шанс жить, так устал уничтожать все вокруг себя, так... – ...нет, нет, пожалуйста, нет... – Я должен был. Донна, я так много отнял, я не мог тебя потерять. Не мог. – ...нет, нет... – Прости меня. Мне так жаль, прости меня. – …нет. Доктор молчит и смотрит перед собой тяжелым взглядом, в погасшие сумерки. Солнце зашло, только его уставшие глаза все еще горят. Похожего на шелест голоса Донны он больше не слышит. И он знает, он понимает, что цеплялся за диалог с простым воспоминанием, которое она озвучивала неосознанно, уже почти уйдя, но его все равно терзает мучительное чувство, что ее последнее «нет» было не просто обрывком памяти. Что Донна, вопреки всему, что он о ней знал, так его и не простила. Какое-то время Доктор кусает внутреннюю сторону губ, механически осматривая погасшее пространство, потом роняет голову на грудь и растирает лицо ладонями, пытаясь спрятаться от знакомого до тошноты ощущения, что он снова остался один.