Глава 7: Годовщина
6 августа 2023 г., 11:49
Последний румяный отсвет угас за зубчатыми стенами столицы, и на смену ясному майскому дню пришла бархатистая, трепетная ночь. Небо, израсходовав все краски заката, превратилось в глубокий сапфировый купол, на котором одна за другой зажигались робкие, ещё не смелые звёзды. Они с любопытством взирали на город, затаивший дыхание внизу.
Воздух, ещё недавно звонкий от смеха и музыки, теперь был наполнен томительным ожиданием. Он струился, как невидимая река, по улицам, спускающимся к сердцу города — Центральной площади. Лёгкий ветерок, тот самый майский шалун, уже заигравшийся за день, теперь лениво перебирал ленты в волосах горожанок и трепал полотнища флагов на балконах, будто и он притих в предвкушении.
Площадь представляла собой живое, бьющееся море голов. Сотни, тысячи людей — ремесленники в простых одеждах, купцы в бархатных кафтанах, женщины с детьми на плечах — все были слиты в едином, замершем организме. Давка была такая, что, казалось, меж людьми не проскользнет и солнечный зайчик. От этого человеческого массива исходил сдержанный гул.
Это море было заключено в суровые берега. Сплошной стеной выстроилась королевская стража. Стальные кирасы и островерхие шлемы отливали холодным синеватым светом под зажжёнными факелами. Копья, поднятые вверх, походили не на украшение, а на грозный частокол, отгораживающий искусственный мир праздника от самой жизни. Взгляды стражников, скрытые под забралами, были ощутимы на спинах горожан — бдительные. По приказу своих командиров они оцепили площадь мертвой хваткой, отсекая всё лишнее.
И это молчание было самым звучным. Никто не смел не то что выкрикнуть, а даже позволить себе лишний вздох. Страх окутал всё пространство, густой и липкий, подобно дыму. Он парализовал гортани, сковывал языки. Каждый гражданин ловил себя на мысли, что случайный возглас удивления или одобрения может быть истолкован как хулиганство, и тогда железная рука стражи опустится на его плечо без раздумий и объяснений. Это был праздник, но с оскаленными зубами закона, где радость дозволялась строго отмеренными порциями и только в указанное время.
И в этой гробовой тишине, наступившей после финальных аккордов увеселений, когда даже ветер замер, все взоры, вся сжатая в комок тревога устремились к ораторской сцене, на которой должен был появиться король или кто-то из «Легендарного отряда». Мир сжался до размеров этой сцены, затаив дыхание в ожидании первого слова, которое должно было разорвать эту тягучую, полную страха и надежды, тишину.
У самого края оцепления, скрытый от толпы тенью высокого штандарта, молодой стражник Дойл не выдержал. Его шёпот, сорвавшийся с пересохших губ, прозвучал почти кощунственно громко в этой всеобщей тишине.
— Глава стражи Эрс, — он обратился к массивной, неподвижной, как скала, фигуре своего командира. — Как думаете, такая тишина понравится нашему королю? Не ошибкой было вот так всё огораживать?
Эрс медленно повернул к нему голову. Его лицо, изборожденное шрамами и годами службы, в свете факелов казалось высеченным из дуба. В его глазах, привыкших к суровой дисциплине, не было гнева, лишь мудрость человека, повидавшего многое. Он изучающе посмотрел на молодого бойца, и в углах его рта дрогнуло нечто, напоминающее усмешку.
— Дойл, — его голос был низким, глухим, как подземный гул, и каждое слово падало с весом неоспоримого авторитета. — Ты ещё молод, но всегда спрашиваешь напрямую без лишней фальши — это мне в тебе и нравится.
Он сделал паузу, его взгляд скользнул по замершей толпе, по рядам его солдат, застывших в безупречном строю.
— Если умирает близкий, — продолжил Эрс, и его тон стал более печальным, — то будь это похороны или же годовщина, не гоже веселиться. Шум и смех — для дней побед и рождений. А сегодня мы вспоминаем. Тишина — это не наказание. Это дань. Это повод вспомнить и задуматься о тех, кого потеряли, и побыть наедине со своими мыслями. Его Величество ценит порядок и уважение больше, чем показной восторг. Мы дали людям не забор, а пространство для памяти. И в этом нет ошибки.
Сказав это, он вновь замер, уставившись в пространство перед собой. Его фигура снова стала монолитом — воплощением незыблемой дисциплины и суровой, но глубокой мудрости, которая для Дойла в тот момент оказалась яснее и весомее любых уставов.
Тишина на площади была настолько гробовой и полной, что, казалось, можно было услышать, как где-то в городе падает брошенная монета. Все взоры были прикованы к пустующей ораторской трибуне. И в этой абсолютной, звенящей тишине это произошло.
Воздух над центром сцены задрожал, заколебался, как раскаленный над пеклом. Без единого звука, без дыма или искры, прямо из ниоткуда, стал образовываться костёр. Он не разгорался — он материализовался, сплетаясь из самого света и жары. Сначала это был лишь прозрачный, знойный мираж, но в долю секунды он обрел плотность и ярость.
И тогда огонь, настоящий, живой, рванулся наружу. Он не пылал хаотично — он вёлся чьей-то невидимой волей. Как огненная змея, он молниеносно прочертил по краям сцены, а затем помчался дальше, с треском и шипением обегая по периметру всю площадь. Это было завораживающее и ужасающее. Стена пламени, высотой в несколько метров, выросла за считанные мгновения, полностью отрезав стражу от жителей королевства. Возник не просто пожар, а магический столб непроходимого пламени. Он ревел и гудел низким басом, отбрасывая на замершую толпу дикие, пляшущие тени. Жар от него был физическим ударом, заставившим людей отшатнуться, но не бежать.
И тут случилось самое странное. Все пришедшие, теперь запертые в этом огненном кольце, не подали признаков паники или беспокойства. Не было криков, не было давки, не было попыток вырваться. Они стояли, как вкопанные, их лица, освещенные алым заревом, выражали не ужас, а нечто иное — оцепенение, шок, а у некоторых — почти религиозный трепет. Они были пленниками чудовищного пламени, но вели себя так, будто наблюдали за великим знамением, застыв в немой прострации. Огненная клетка захлопнулась.
Команда прозвучала резко и немедленно, выкрикнутая одновременно десятком голосов. Начальники стражи, лица которых вместо растерянности выражали суеверный страх, мгновенно отдали приказ своим подчиненным отступить. Солдаты, дисциплинированные и беспрекословные, отхлынули от огненной стены, отступая на безопасное расстояние. Они сразу догадались, в чём дело, и их позы, полные смирения, говорили яснее слов: то, что начало происходить дальше, было уже не их заботой.
Пламя, будто почувствовав их отступление, вздохнуло свободнее. Оно перестало быть статичной преградой и начало жить собственной, неистовой жизнью, хаотично меняя свою форму. То оно сжималось, превращаясь в раскаленный, пульсирующий шар, то взмывало вверх гигантским языком, достигая уровня крыш зданий. Затем оно опадало, угасая почти до уровня человеческого роста, едва ли не ласково равняясь с макушками завороженных граждан, не причиняя им ни малейшего вреда. Это был танец чистой, необузданной стихии.
И толпа, до этого момента пребывавшая в гипнотическом оцепенении, взорвалась. Бурные, оглушительные овации не заставили себя долго ждать. По площади пробежала мощная звуковая волна — нестройный, но полный восторга гул от тысяч криков и разных возгласов. Страх испарился, сменившись ликующим, почти истеричным обожанием.
И тогда из огненного сердца, в кольце бушевавшего на сцене пламени, явилась она. Девушка ослепительной красоты, живая кульминация представления. Её лицо озаряла победоносная и торжествующая улыбка. Медленно окинув взглядом море лиц, она изящно подняла руку, отвечая на приветствие толпы.
И этот простой жест стал фитилем, поднесенным к пороху. Толпа взревела. Выкрики её имени, единого и могущественного, поднялись к небу, заглушая даже рёв магического огня, сотрясая камни Градстоуна всеобщим, неистовым ликованием. Имя, которое секунду назад было лишь шепотом, вырвалось на свободу в оглушительном, сокрушающем всё на своем пути ликовании. «Госпожа Плейми! Плейми! Плейми!» — ритмично, как заклинание, выкрикивала толпа, встречая свою героиню.
И Плейми отвечала на него не словами, а чудом. В ответ на эту бурю оваций она грациозно вытянула руки вперёд, ладонями к небу. И прямо из-под её пальцев, из самой пустоты, с оглушительным клекотом вырвались две великолепные птицы чистого пламени. Они были совершенны в каждом взмахе крыльев, сотканных из раскаленного воздуха и света. Описав над её головой сияющую дугу, огненные создания пустились в причудливый полёт по головам граждан, оставляя за собой тёплый, безвредный шлейф искр.
Сама же девушка казалась воплощением той стихии, что ей так легко подчинялась. Её волосы были подобны живому пламени, пойманному в ловушку ночи. У корней они отливали глубоким медным бархатом, но к концам плавно переходили в яркий, почти киноварный красно-рыжий, готовый вспыхнуть в любой момент. Эта огненная грива, густая и струящаяся, не подчинялась ни ветру, ни гравитации, и каждый волосок словно искрился собственной, сдержанной магией. Порой, в моменты концентрации алые кончики могли вспыхнуть чуть ярче, испуская едва уловимое свечение.
Лицо было воплощением вневременной, эльфийской красоты — с высокими, идеально очерченными скулами, изящным носом и лебединой шеей. Кожа казалась не просто безупречной, а сотканной из самого света — матово-перламутровой, без единой веснушки, настолько гладкой и сияющей, что походила на отполированный мрамор или внутреннюю поверхность жемчужной раковины. Эта неземная гладь подчёркивала её происхождение, выдавая возраст, который невозможно было определить по человеческим меркам.
Её фигура была одновременно и изящной, и мощной — стройный, гибкий стан, который бывалый воин узнал бы как тело фехтовальщицы, и соблазнительные, пышные формы, говорившие о её женской силе. Своё могущество она носила с непринуждённой грацией. На её лебединой шее сияло изысканное ожерелье цвета зимнего неба, его холодные голубые самоцветы переливались тихим светом. Нежно-лавандовое платье, сшитое из струящегося, похожего на туман шелка, подчёркивало её достоинства. Глубокий, но элегантный вырез не выглядел вульгарно — он был словно оправа для драгоценного камня, выгодно обрамляя сияние ожерелья и демонстрируя уверенность в своей красоте.
По коже, подобно живым узорам, медленно перетекали едва заметные золотисто-алые прожилки. Они были похожи на русла раскалённой лавы или карту магических потоков. В состоянии покоя они едва светились; но когда она призывала магию или испытывала сильные эмоции, они вспыхивали яростным пламенем. Их цвет переливался в гамме её стихии — от ослепительно-золотого до багрово-красного, а сами узоры ярко проступали на запястьях, шее, в зоне декольте. Эти узоры — видимое проявление огня, который пылал у неё в крови.
Но истинную суть её натуры выдавали две детали. Во-первых, глаза — миндалевидные, цвета весенней листвы, пронзительного изумрудного оттенка. В них плескалась бездонная мудрость, и та тихая грусть, что присуща всем долгожителям. Во-вторых, уши — лишь чуть более вытянутые и заострённые, чем у человека, изящно изогнутые, словно лепестки экзотического цветка. Они выглядели не чужеродно, а как утончённое украшение, дань её благородной крови, и придавали её профилю уникальную, запоминающуюся графичность.
Тысячи глаз, полных восхищения и нетерпения, были прикованы к ней. Ни один взгляд не отрывался от огненной феерии, каждый жаждал увидеть, ещё более ослепительную развязку этого волшебного представления. И Плейми дарила им это с лихвой. Её лицо озаряла блаженная улыбка, в то время как лавина единогласных звуков восторга и радости осыпала её, как самый желанный дождь. Ей безумно нравились эти выкрики, это обожание; они были для неё живительным нектаром.
В ответ на восторги толпы она, словно дирижер, взмахивала руками, и пламя послушно превращалось то в стаю бабочек, то в гигантский мерцающий символ королевства. Она продолжала играть и радовать пришедших новыми трюками, с легкостью, граничащей с волшебством. И это было именно волшебство — рожденное не только силой, но и страстью. Страстью быть лучшей.
С детства, проведенного в изящных, но прохладных эльфийских чертогах, она жаждала не просто внимания, а всеобщего признания. Она горела желанием быть во всём первой, быть лучше других. И она нашла свою стихию — в буквальном смысле. В управлении и укрощении огня, столь живого и непокорного, ей и правда не было равных во всём Араане. Её талант был столь ярок, что она закончила Магическую Академию на годы быстрее своих сверстников, по праву заслужив звание вундеркинда своего времени.
И тогда, с дипломом в руках и огнём в душе, Плейми, несмотря на эльфийское происхождение, сделала смелый выбор. Вместо того чтобы вернуться в свой лесной народ, она осталась в столице людей. И здесь, поддавшись чарам этого города и его амбициям, она принесла клятву верности Кронгалу, найдя новую семью и новое поле для свершений в рядах «Легендарного отряда». И сейчас, глядя на ликующие лица людей, она понимала, что это был верный путь.
Решение Плейми повисло между королевствами не просто неожиданностью, а вызовом, какого история ещё не знала. Единичные случаи перехода магов или воинов из одной службы в другую, хоть и были редкостью, всё же находили прецеденты в летописях. Но чтобы столь одарённая эльфийская чародейка добровольно отреклась от своего народа и присягнула на верность королю людей — такого мир ещё не видел.
Империя эльфов во главе с князем Ферталом закипела от ярости. Это был удар по самой гордости древнего рода. Запахло серьёзным конфликтом, способным расколоть хрупкий мир. Однако эльфийский двор был вынужден проглотить эту обиду. Бушевавший Фертал не стал раздувать скандал до масштабов войны — слишком многое связывало два королевства. Официально инцидент был замят, но многие считали поступок Плейми верхом предательства. Впрочем, со временем и эти разговоры поутихли, и всё сошло на нет.
Но главной загадкой, которая не давала покоя ни эльфам, ни людям, оставались мотивы Плейми. Никто не мог понять, что заставило её сделать столь радикальный выбор в пользу шумного, пахнущего сталью мира людей. Шептались о тяжёлом детстве в тенистых рощах «Холмистого леса», где её не понимали сородичи. Поговаривали о неразделённой любви к кому-то из знатных эльфийских родов. Но истинная причина была известна лишь ей одной. Возможно, за холодной маской князя Фертала она разглядела ту самую тиранию, от которой бежала. А может, в сердцах людей, в их короткой, но страстной жизни, она нашла то тепло и обожание, которых ей так не хватало среди бесстрастных и вечных эльфов. А может, дело было в его, Фертала, родной сестре… Какими бы ни были её истинные мотивы, они навсегда остались её тайной, добавив ещё один слой загадочности к образу огненной волшебницы.
Представление пламени достигло своей кульминации. Яростные, играющие сгустки огня, которые секунду назад порхали бабочками и плясали драконами, вдруг послушно ринулись к центру сцены. На глазах у толпы они вознеслись, формируя миниатюрный, но идеальный в своих очертаниях вулкан. Воцарилась тишина. И тогда он «извергся».
Но это было не разрушительное извержение лавы, а фейерверк чистой магии. Из жерла вулкана вырвался столб ослепительного, переливающегося оттенками красно-синего пламени, который на пике своего взлета рассыпался на миллионы искр. Эти искры взмыли в ночное небо, подобно рою светлячков, и медленно, грациозно обрушились на людей. Они кружились, словно первые снежинки, садясь на волосы и протянутые ладони зрителей, озаряя их лица магическим сиянием. Толпа замерла, ловя этот огненный снег, и по площади пронесся единый, полный восторга вздох.
И в этот миг абсолютного триумфа, когда магия касалась каждого, Плейми сделала шаг вперёд, к самому краю сцены. Пламя вокруг неё угасло, оставив лишь лёгкое марево жары. Её огненные волосы утихомирились, но всё ещё источали сдержанное свечение. Она обвела толпу взглядом, в котором читалась и сила, и нежность.
Наконец-то, она заговорила. Её голос, чистый и звенящий, как хрусталь, и в то же время наполненный непоколебимой уверенностью, пронёсся над площадью, достигая сердца каждого слушателя.
— Жители Градстоуна! Друзья! Вы дарите мне такой тёплый приём, что моему огню остаётся лишь завидовать! — она произнесла эти слова с тёплой, открытой улыбкой, и по толпе пронёсся одобрительный гул. — Ваши сердца горят ярче любого моего заклинания! Но сегодня мы собрались здесь не только для чудес. Мы собрались, чтобы вспомнить о том, что объединяет нас сильнее самой могучей магии — о нашей общей памяти, о нашей верности и о нашем прошлом и будущем. И сегодня я хочу говорить с вами именно об этом. Позвольте же мне быть услышанной!
Этот приветственный и в то же время интригующий зачин был произнесён с таким обаянием и искренностью, что последние следы напряжения окончательно растаяли. Она не просто вышла к народу — она открыла ему своё сердце, и теперь всё ее внимание, все её слова принадлежали им. Она полностью завладела их разумом и душой.
— Ровно десять лет назад, — начала она, и слова повисли в ночном воздухе, — наш король пережил огромное горе. Он потерял свою любовь… Он потерял часть себя…
Она сделала паузу, давая горьким словам проникнуть в души слушателей. Её взгляд был устремлен вдаль, будто она видела не толпу, а ту самую боль, о которой говорила.
— Эта утрата, эта боль, которую король держит в своём сердце, останется с ним до конца его дней. Каждый из нас сталкивался с подобным или столкнётся — это неизбежно.
Но затем её тон изменился, в нём зазвучала твердость, та самая, что выковала дух.
— Мы — люди, сильные духом и мечом. Наше королевство преодолевало трудности каждый раз, когда сталкивалось с ними. Даже в такой сложный период король Кронгал не терял самообладания и всегда защищал свой народ от недругов королевства.
И вот голос Плейми снова смягчился, стал личным, сокровенным. Она коснулась руки своей груди, и кончики её волос слабо вспыхнули.
— Увы, королеву Эрию я знала недолго. Прежде всего она запомнилась мне как человек слова. Первые дни в Градстоуне давались мне особенно тяжко, но госпожа Эрия оказала мне поддержку, дала мне опору. Благодаря ей я поверила в себя и стала той, кем сейчас являюсь. Она была моим светом, моим лучом надежды в этом мире.
Эти слова, такие искренние, нашли отклик в сердцах людей.
— Истерзанная болезнью, она боролась до самого конца. С тех самых пор я использую свою силу для защиты вас, дорогие жители.
Плейми выпрямилась, её голос зазвучал громко и ясно, наполняя всю площадь:
— Королева Эрия была матерью не только для своей семьи, она была матерью для нас всех. В этот день все мы здесь собрались ради неё.
Она склонила голову. Тишина, последовавшая за её словами, была уже не тревожной, а торжественной и полной скорби.
— Давайте же почтим её память минутой молчания.
И тысячи людей, как один, замерли, отдавая дань уважения той, чей свет продолжал гореть в их сердцах и в огне чародейки, которая когда-то нашла в королеве своё спасение.
Последние слова Плейми, но эхо боли, которую они несли, осталось висеть в воздухе. И тогда все увидели, как по её лицу, озаренному отблесками угасающего пламени, скатилась одинокая слеза. Она блеснула и упала на пыльные доски сцены, оставив тёмное пятно. Не колеблясь ни секунды, Плейми плавно опустилась на одно колено, не обращая внимания на дорогое платье, которое теперь касалось земли. Этот жест был полон такого глубокого уважения и скорби, что у многих зрителей в горле встал ком.
В тот же миг в огненном кольце образовался проход. Оттуда ровным строем, вышли солдаты королевской гвардии. Их парадные кители были безупречны, а на воротниках каждого алел бутон алой розы — вечный символ любви и памяти. В натруженных руках они бережно несли знамена королевства, склоненные в трауре.
Выверенный шаг солдат отбивал раздавшийся звон колокола. Мощный, печальный бой доносился из главной часовни Градстоуна. Послушники, отдавая дань памяти, с точностью били в серебряный инструмент каждую секунду, и этот металлический голос скорби задавал неумолимый ритм всему происходящему.
Шествие возглавляли две фигуры — Лорд Дэйф, суровый и непоколебимый, и Лорд Альбрен, чьё лицо хранило отпечаток печали. Каждый из них, как величайшую святыню, держал перед собой в расшитых золотом руках портрет королевы. Изображение её доброго и мудрого лица, знакомое каждому, медленно плыло над толпой, пока Лорды, чеканя шаг, приближались к подножию сцены, где на коленях всё ещё застыла Плейми, отдавая последние почести той, что стала для неё лучом надежды.
Когда Дэйф и Альбрен с каменными лицами проходили мимо замерших рядов жителей, по толпе пробежал сдержанный ропот. Люди с опущенными головами, нашёптывали про себя молитвы — старинные слова утешения и прощания, сливавшиеся в единый, почти неразличимый гул. Казалось, сама земля поглощала голоса, унося их к небесам.
Внимание пришедших было полностью поглощено этим скорбным ритуалом, и минута молчания истекла почти незаметно. Но едва последний солдат со знаменем скрылся из виду, а Лорды заняли свои места у подножия сцены, взгляд толпы, будто повинуясь невидимому сигналу, снова устремился на пустующую площадку.
Плейми всё ещё стояла на колене, её голова была склонена. Но за её спиной воздух начал мерцать и сгущаться. Из ничего, из самой субстанции теней, стали появляться очертания — сначала размытые, а затем всё более чёткие. Это были не просто тени, а осязаемые силуэты, знаменующие собой явление высшей власти.
И тогда на сцене, как будто материализовавшись из этого теневого занавеса, появился он. Король Кронгал… На нём не было ни короны, ни парчовых мантий, подобающих дню праздника. Вместо них он облачился в строгий мундир глубокого, почти чёрного бархата, отороченный по бортам и обшлагам серебряным галуном — форменное одеяние в дни траура. Лишь на груди, чуть ниже сердца, алел скромный, но заметный бархатный бант — цвета утраченной королевы. Тяжёлый, резной посох из чёрного дуба в его руке был не опорой для слабеющего тела, а символом непререкаемой власти, каждым своим упором о плиты словно отмеряющий незыблемый ритм королевской воли. Он шёл твёрдо, его осанка была прямой, а взгляд был устремлён поверх голов толпы, в далёкое прошлое, которое он один нёс на своих плечах.
Рядом с ним, едва касаясь его локтя, словно пытаясь передать ему часть своей юной силы, шла принцесса. Ей было на вид лет четырнадцать, и в её строгом, не по годам серьёзном лице с большими, печальными глазами угадывались черты покойной матери. Вопреки ярким краскам, подобающим её возрасту и статусу, она выбрала наряд в своих любимых тонах. На ней было платье из тёмно-зелёного, почти изумрудного шёлка, оттенка хвойного леса, подпоясанное кожаным поясом. Глубокий чёрный бархат, из которого были сшиты длинные рукава и отделка подола, придавал её хрупкой фигуре торжественную и трогательную величавость. В волосах, убранных в простую, но изящную причёску, не было ни единой драгоценности — лишь маленький, искусно вырезанный из чёрного дерева шип розы, символ вечной памяти.
Их появление — короля, чья сила проявлялась в несгибаемой воле, и юной дочери, облачившей свою скорбь в цвета ночи и вечнозелёного леса, — стало зримым воплощением печали, соединившей поколения. Эта молчаливая картина тронула сердца сильнее любых слов. Но именно эта тишина, наполненная общим чувством, стала той искрой. И тогда:
— Слава королю! Слова Кронгалу Великому! — этот клич вырвался не из отдельных уст, а из единой груди тысяч людей, прокатившись по площади.
Кронгал медленно прошёл к краю ораторской сцены. Его взгляд, полный немой скорби, скользнул по бескрайнему морю лиц, замерших в ожидании. Казалось, он искал в этих глазах не просто преданности, а понимания. И тогда повелительным, но безмолвным жестом он поднял вверх правую руку.
Это был не просто жест, это был акт абсолютной власти. По толпе пронёсся последний вздох, и воцарилась такая тишина, что становилось слышно, как треплет пламя факелов. В этом внезапном безмолвии все смогли разглядеть то, что было скрыто до этого: на мощных пальцах короля сверкали три перстня, каждый из которых был миниатюрной хроникой и символизировал одного из членов «Легендарного отряда».
Первый, на указательном пальце, пылал кровавым алмазом. Камень был огранён в виде застывшего языка пламени и отливал изнутри алым огнём. Это был пылкий нрав Плейми, её ярость в бою, её стремительная и непредсказуемая магия, способная как созидать, так и испепелять. Но для короля камень означал нечто большее — безграничную преданность, купленную не страхом, а доверием, которое когда-то оказала ему юная эльфийка, нашедшая в их королевстве новый дом.
На среднем пальце покоился жёлтый циркон, прозрачный, как слеза, и тёплый, как солнечный свет на щите. Его сияние было воплощением неколебимого света Дэйфа — его непоколебимой верности, его стратегического ума, что всегда освещал путь даже в самые тёмные времена, и мудрости, которая не раз удерживала короля от опрометчивых решений.
И, наконец, на безымянном пальце сиял небесный сапфир — глубокий, чистый, полный спокойной силы. Это был Альбрен. Не полководец, не воин, но дипломат и духовный наставник. Камень олицетворял не громкие победы, а духовное состояние народа: его надежду, его стойкость и ту тихую, но несгибаемую веру, что позволяла людям вставать после каждого удара судьбы.
Кронгал не произнёс ни слова. Он просто стоял, держа перед лицом тысяч людей эту немую, но красноречивую карту своей силы — силу, состоящую не из одной короны, а из трёх душ, которым он доверял, и из народа, чью веру он олицетворял. В этих перстнях была не просто отсылка, а суть каждого из его сподвижников, слитая воедино воли короля, готового вести их дальше, несмотря на сложности.
Король опустил руку. Три перстня, символы его верных соратников, скрылись от взоров, но их незримое присутствие ощущалось в воздухе, как обещание несокрушимой воли. Он выпрямился во весь рост, и его голос, низкий и лишённый каких-либо сантиментов, рассек тишину.
— Жители Градстоуна! — начал он, и в этих словах не было ни казённости, ни величия, а лишь усталая констатация факта. — Благодарю всех вас за то, что вы пришли.
Он обвёл толпу взглядом полководца, оценивающего войско перед битвой.
— Последние десять лет были не «тяжёлыми». Они были испытанием на прочность. Испытанием, которое мы прошли вместе. Королевство изменилось. Оно стало крепче и независимее. Оно закалилось в поте и крови. Прошлое не воскресить. Сожаление — удел слабых. Сильные — извлекают уроки и идут вперёд.
Он сделал шаг вперёд, и его следующий вопрос прозвучал не как исповедь, а как вызов.
— Вы ждёте от меня слов о боли? Ждёте признаний в слабости и сострадании, которые гложут душу?
Пауза повисла, густая и напряжённая.
— Нет. Боль — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Она была королевой, с большой буквы. Её долг — служить королевству до конца. Мой долг — убедиться, что её гибель не была напрасной. Она останется в истории как символ стойкости, которую мы должны перенять. Её наследие — в мощи нашего королевства, которое мы все вместе обязаны защищать и укреплять.
Кронгал выдержал паузу, дав своим предыдущим словам о долге и стойкости врезаться в сознание каждого. Его взгляд вновь скользнул по толпе, но теперь в нём не было и намёка на что-либо личное. Казалось, он смотрел на людей, но видел ресурс, материал для своей великой цели.
— Я уже давно не чувствую ни сомнений, ни жалости, — его голос гремел, словно удар молота по наковальне. — Всё, что у меня осталось, — это воля. Воля построить самую великую расу, когда-либо существовавшую в Араане!
Он ударил кулаком в открытую ладонь, и звук этот эхом разнёсся по площади.
— Расу, которую не просто будут уважать — которую будут бояться! Чтобы ни один правитель, ни один совет не осмелился бы даже шёпотом обсуждать угрозу в наш адрес, зная, что любая провокация будет искоренена с беспощадной решимостью!
Король сделал шаг вперед, его тень удлинилась, накрыв первых ряды людей.
— На протяжении этих лет наши мужи воевали не просто со всепожирающей ордой. Они прошли через войны, который иные народы не смогли бы пережить и за столетие! — он почти кричал теперь, и в его словах звучала сталь, закалённая в бесчисленных битвах. — Каждый из вас имеет в роду тех, кто пал, защищая не только наши границы, но и соседей! Тех, кто в свою очередь трусливо прятался в своих убежищах, надеясь, что чума в виде гнусных орков рассосётся сама собой, как насморк!
Он ударил себя в грудь, и звон доспехов прозвучал как вызов.
— Это я вам говорю не как король, а как воин, который стоял во главе этой бойни! Только мужество людей — ваших мужей, братьев и отцов! — предотвратило гибель, грозившую всему Араану! И чем нам отплатили?!
Вопрос повис в воздухе, риторический и полный ярости.
— Каждый день за нашими спинами плетутся интриги и заговоры наших же «верных» союзников! — слово «верных» он произнёс с таким ядовитым сарказмом, что по толпе прошёл ропот. — В то время как мы не спим ночами, добывая для них ресурсы, те, кто должен был стать нашей опорой, точат клинки у нас за спиной! Их надменные взгляды на людей переступают границы! И наша задача — показать, насколько ошибочно их мнение!
Он снова понизил голос, но теперь в нём звучала не грусть, а угроза.
— Как я и сказал: наша цель — стать расой, с которой считаются. Для этого мы должны закаляться каждый день! Я знаю, что я суров. Но это потому, что я хочу видеть на поле боя не груды тел, а победу, доставшуюся малой кровью! Я хочу, чтобы каждая ваша утрата была не напрасной жертвой, а кирпичом в стене нашего будущего величия!
Кронгал выпрямился, и его фигура на мгновение затмила собой всё вокруг.
— Сегодняшняя годовщина посвящена моей королеве. Но знаете, что бы она сказала? Она посвящена вам — людям, на костях которых стоит королевство! Пусть этот день станет отправной точкой! Мы сомкнём наши ряды с такой силой, что все наши враги содрогнутся от ужаса! Градстоун держится только на вас. Вы — наша сталь. Вы — наша ярость. Вы — наша непобедимая воля!
Это была не просто буря оваций — это был неистовый рёв. Рёв одобрения, выплеск долго копившейся ярости и гордости, слившихся воедино. Пришедшие на площадь готовы были услышать что угодно: слова скорби, официальные обещания, но эта огненная речь, призывавшая не к миру, а к могуществу через силу, стала ошеломляющим сюрпризом для всех. Эмоции выплеснулись через край.
Знаменосцы, чьи флаги были склонены в трауре, с новой силой взметнули древки вверх. И тогда по площади понёсся грохот барабанной дроби: воины стали стучать окованными концами древков о плитки, отбивая стальной ритм, в такт которому бились сердца людей. Звон металла о камень — такой живой, яростной и единой атмосферы в столице не было давно.
Но празднество было преждевременным. Словно тень, возникшая на краю сцены, Лорд Альбрен повернулся к толпе. Его пронзительный взгляд скользнул по ликующим рядам, а рука с молниеносной точностью поднесла палец к губам. Этот жест, резкий и безмолвный, был понят без слов. Он не гасил эмоции, а откладывал их, как откладывают самый ценный трофей. Импульс послушания, вбитый годами дисциплины, сработал мгновенно. Рёв стих, грохот древков замер, и на площади снова наступила готовая к взрыву тишина, полная ожидания продолжения воли своего короля.
Наступившая после жеста Альбрена немая пауза была звенящей и напряжённой, словно натянутая тетива. Король Кронгал выдержал это замершее ожидание, переводя взгляд с одного лица на другое в первых рядах, давая всем прочувствовать тяжесть своего молчания. Когда он наконец заговорил, его голос прозвучал тише прежнего, но от этого каждое слово обретало вес холодного, отточенного кинжала.
— В честь этого значимого события у меня для вас есть подарок, — начал он, и в его интонации мелькнула обманчивая лёгкость. — Но он будет в конце мероприятия.
Затем всякая лёгкость исчезла, сметённая ледяной волной. Лицо короля окаменело.
— От плесени надо избавляться незамедлительно! — слова прозвучали как приговор, обрушившийся на площадь. — Некогда мои верные слуги и по совместительству ваши начальники, Красс и его друг Гейл, в тайне передавали информацию нашим врагам.
Он выдержал паузу, позволив именам отравить собой пространство площади.
— Из-за их разгласок многие наши отряды были подвержены внезапным атакам, что стоило множества жизней наших рыцарей.
По замершим рядам пронёсся сдавленный стон, смесь ярости и боли. Кронгал не стал это комментировать. Он говорил дальше, с неумолимой эффективностью палача.
— В ходе сегодняшней операции предатели были ликвидированы вашим епископом.
Он отчеканил это как констатацию факта, не ожидая отклика. Но затем в его интонации вспыхнуло презрение, более жгучее, чем гнев.
— Крысы оказались лишь пешками. Не имея чести, они выдали имена виновных вместо того, чтобы принять свою судьбу с высоко поднятой головой, как подобает человеку, чем ещё больше опорочили нашу благородную расу.
И тут его взгляд, тяжёлый и неумолимый, как гильотина, медленно пополз по рядам знати, остановившись на одной конкретной фигуре. На его лице не читалось вопроса — лишь готовый приговор.
— Советник Френк, — имя прозвучало так оглушительно громко в общей оцепеневшей немоте, что, казалось, эхо ударило о стены дворца. — Вы были частью королевства долгие годы.
Кронгал склонил голову набок, и в этом жесте была леденящая душу насмешка.
— Неужели вы думали провернуть свои тёмные дела в тайне от меня? — его голос стал шёпотом, полным смертельной угрозы. — Вы думали, я не узнаю этого?
Фраза замерла, обращенная к одному человеку, на которого обрушилась вся тяжесть королевского гнева. Возмездие короны не просто наступило — оно уже свершилось и теперь предъявляло свой счёт следующей жертве.
Кронгал нашёл Френка в первом ряду, среди других нарядных и пока еще спокойных советников, и впился в него взглядом, лишая дара речи. Обвиняемый замер, застигнутый врасплох. Спектр эмоций на его отупевшем лице успел поменяться несколько раз за считанные секунды: от привычной подобострастной вежливости до недоумения, затем до проступающей сквозь поры догадки и, наконец, до неведомого страха. Он судорожно, скоропостижно вытер пот со лба дорогой шёлковой тряпицей, затем его пальцы сами собой, нервно и бесцельно, принялись теребить и чесать локоть левой руки, будто пытаясь стряхнуть с себя невидимые оковы. Его ноги внезапно подкосились, и он, пошатнувшись, чуть не рухнул на каменные плиты, успев схватиться за плечо коллеги.
— Г-г-господин, — его голос сорвался на противный, жалкий писк, и слова потекли, спотыкаясь о заикание. — Я бы н-ни-когда так не п-поступил…
— Ложь! — Голос Кронгала прогремел, как удар хлыста, резкий и безжалостный. В нём не было ни крика, ни гнева — лишь не терпящее возражений презрение. — Не смей врать в лицо королю! Если в тебе осталась хоть капля гордости, то прими наказание, как подобает человеку!
— О, мой король! — взвыл Френк, его тело содрогнулось в конвульсивной истерике. — Я бы никогда… Мне бы и в мыслях не пришло предавать вас! Я долгие годы был в совете королевства и верой служил вам! Эти м-мерзавцы… От с-страха назвали первое пришедшее в голову имя! Я с этими п-пьяницами вечно на ножах был, и мы друг друга недолюбливали! Они завидовали мне, вот и решили отомстить… таким образом!
Его оправдания, гнусные и путаные, повисли в напряжённой тишине площади, вызывая лишь чувство брезгливости. Каждое слово всё больше уличало его не в невиновности, а в глубочайшем падении.
— Граждане! — голос короля, мощный и полный горькой правды, вновь прокатился над площадью. — По вине этого человека погибли многие ваши близкие.
Он не кричал, но каждое слово било наотмашь, заставляя людей вспомнить боль.
— Свет давал ему шанс множество раз, но он отвернулся от него. В его душе не осталось ничего, кроме беспросветной тьмы и корыстной алчности. Он смешал с грязью все наши убеждения, втоптал всё, что мы ценим и уважаем. Этот человек хотел страданий нашего народа, но в итоге страдания настигнут его самого.
Затем Кронгал, не сводя с Френка ледяного взгляда, медленно, почти церемонно, достал из-за пояса амулет. Резким, отточенным движением он поднял его на уровень глаз — так, чтобы причудливое эльфийское серебро было видно даже на задних рядах. Этот жест был обвинительным актом, более красноречивым, чем любые слова.
— Этот амулет, символ эльфийского народа, был найден дома у подозреваемого. Такие имеются лишь у приближённых к князю.
В толпе пронёсся гневный ропот. Но король не закончил.
— Также в доме Френка были обнаружены склянки с подозрительной жидкостью. Моя дочь проведёт необходимые анализы и выяснит, что содержится в этих сосудах. Мои же догадки — это эликсир вечной молодости.
Теперь в ропоте толпы смешались ярость и отвращение.
— Предатель обменял сотни жизней на одну — свою.
Кронгал выпрямился во весь рост, и его фигура словно выросла. В его глазах вспыхнул огонь беспощадной королевской воли.
— Я, король людей, приговариваю советника Френка к смерти.
Повисла оглушительная тишина, которую король нарушил следующим приговором:
— Граждане, сегодня я обещал сделать подарок, и я сдержу своё слово. Даю вам право от лица короны отомстить предателю. Лорд Дэйф, Лорд Альбрен, исполните приговор.
Едва последнее слово слетело с его губ, как площадь взорвалась.
— Смерть предателю! Убить его! — крик толпы вырвался наружу.
Френк, услышав приговор, издал животный вопль. Его тело затряслось.
— Нет, нет! Это ложь! Господин, меня подставили, господин, помилуйте! — он забился в истерике, но его жалобный визг тонул в рёве разъярённой толпы, требовавшей крови.
Повиновение приказу было мгновенным и безоговорочным. Лорд Дэйф, не проронив ни слова, кивнул головой. В следующее мгновение лезвие его клинка упёрлось в шею Френка. Советник, не издав ни звука, в ужасе вскинул руки и стиснул зубы, чувствуя смертельный холод стали на своей коже.
Толпа, ещё секунду назад рвавшаяся растерзать его, с мрачной, дисциплинированной яростью расступилась, образовав узкий проход. Под давлением клинка обвиняемый сделал первый шаг в направлении часовни. Это было началом шествия расплаты.
Стражники, которые час назад стеной обеспечивали порядок и не позволяли ни единого лишнего выкрика, теперь сами стали частью зарождающегося хаоса. Их ряды смешались с толпой, и они, подхваченные общей мстительной волей, присоединились к неуправляемому потоку. Больше тысячи человек — мужчины, женщины, подростки — теперь шли по пятам за Лордами, гнавшими жертву вперёд. К этому параду мщения примыкали новые люди, и живой поток стремительно рос, превращаясь в грозную реку из ярости и гнева. Были в городе и те, кто не приветствовал столь дикой расправы. Окна и двери домов на пути шествия с глухим стуком захлопывались. За ставнями мелькали испуганные лица тех, кто предпочёл отгородиться от ужаса, не желая участвовать в кровавом действе.
Замыкала всю эту гигантскую колонну, Госпожа Плейми. Она шла молча, с каменным лицом, но в её глазах, устремленных в спину толпы, читалось неодобрение. По губам и чуть наморщенному лбу было ясно, что она не приветствовала такие методы. Но долг был выше личных чувств. Она понимала закон: покажи слабость — и враги немедленно обратят ее против тебя. Никакой жалости, ни тени сомнения нельзя было явить миру. И потому она шла, воплощая собой грозную волю короны, превращая стихийный самосуд в официальную казнь, которую уже ничто не могло остановить.
Пару раз заключённый, обезумев от страха, предпринимал жалкие попытки вырваться. Он дёргался, пытался отшатнуться, но железная хватка Дэйфа и неотступное присутствие Альбрена делали его усилия абсолютно тщетными. Каждая такая попытка была не просто бесполезной — она была самоубийственной глупостью, последней каплей, переполнившей чашу терпения палачей и послужившей поводом для радикальных мер.
Во время очередного отчаянного рывка Альбрен действовал с молниеносной точностью. Из складок его плаща мелькнул небольшой стилет-шприц. Одним движением он вонзил его предателю в шею и ввёл жидкость. Эффект был мгновенным: ноги бедолаги подкосились, и он рухнул на землю. Его тело охватило онемение, парализовав каждую мышцу. Вместе со способностью двигаться его покинула и последняя крупица надежды. Альбрен наклонился над телом и произнёс с ледяным спокойствием, в котором сквозила зловещая учтивость.
— Говорят, ты любишь изысканные зелья? Вот тебе эксклюзивный образец из лаборатории принцессы. Он парализует конечности, но обостряет восприятие. Ты будешь чувствовать каждое прикосновение лезвия с идеальной ясностью. Позаботься о том, чтобы твои мольбы были достойны этого действа.
С этими словами он с силой вцепился в шкирку парализованного Френка и, не обращая внимания на его безмолвный ужас, поволок по улицам Градстоуна к часовне. У её стен предателя поджидал последний сюрприз — заострённый кол, вкопанный в землю, а рядом — груда камней, собранная в огромную пирамиду и обещавшая мучительную казнь.
Словно выбрасывая ненужный хлам, Альбрен швырнул тело Френка мордой в землю.
— Привязать к колу! — раздалась лаконичная команда, не терпящая возражений.
Рыцари, в чьих жилах кипела ярость за погибших товарищей, повинуясь приказу, исполнили его с особым, жестоким рвением. Они не просто связали Френка — они стянули верёвки так, что те впились в плоть, убедившись, что малейшее движение будет причинять боль. Бросив его тело на кол, они отошли в сторону, открывая цель для толпы.
И тогда, словно выпущенная из пращи, просвистел первый камень. Он несильно ударил Френка в плечо, но был страшнее любого меча — это был первый камень правосудия, брошенный руками тех, кого он предал.
И тут случилось то, чего, возможно, не ожидал даже Альбрен. Язык Френка, который зелье паралича сковать не смогло, начал извиваться, выплёскивая наружу всю ярость и отчаяние затравленного зверя.
— Нет! Вы не посмеете! Вы жалкие глупцы! — его хриплый крик, полный бессильной злобы, прорезал воздух. — Вас покарает свет! Все вы, и ваш надменный король, получите по заслугам! Это королевство обречено! Вы все обречены! Скоро… скоро никого из вас не останется!
Проклятия Френка потонули в рёве толпы. Его слова не вызвали страха — они стали спичкой, брошенной в бочку с порохом.
— Это тебе за моего сына! — пронзительно выкрикнула женщина, и первый камень, брошенный её дрожащей, но полной решимости рукой, угодил Френку в грудь.
— Предатель, гори в аду! — подхватил кузнец, швырнув булыжник размером с кулак. — Так этому ублюдку! За королевство, умри, жалкий скот!
Их крики стали сигналом. Множество камней поднялось в воздух — острых, тупых, больших и малых. Одержимые слепой, всепоглощающей жаждой мести, жители единым порывом выпустили накопленный годами гнев на обездвиженное тело. Это был не суд, а стихийное бедствие из плоти и крови.
Монотонный, скорбный звон колокола часовни пытался покрыть этот хаос, но мог лишь немного приглушить раздававшиеся хриплые вопли и свист летящих камней. Леденящие душу звуки привлекли внимание не только людей. На оголённые ветви старого вяза, что рос напротив часовни, слетелась стая голубей. Птицы, словно безмолвные, равнодушные судьи, уселись на ветках и наблюдали за действом своими чёрными бусинками-глазами.
Камни раз за разом находили свою цель с ужасающей точностью. В воздухе то и дело слышался отчётливый хруст — звук ломающихся костей, который становился мелодией этой расправы. Вскоре тело превратилось в изуродованную, окровавленную массу. Оно еще дышало, сотрясаясь от каждого нового удара. Гематомы размером с абрикос проступали сквозь разорванную одежду и синюю кожу. Алая кровь струилась по дереву кола и обильно пропитывала землю у его основания. Часовня, призванная быть символом утешения, стала молчаливым свидетелем людского инстинкта.
Толпа, исчерпав первый запал ярости, на мгновение затихла, переводя дух. Френк уже не кричал. Его тело, превращённое в месиво, висело на колу, и лишь слабый, хриплый свист вырывался из его разбитой груди. Казалось, смерть уже простёрла над ним свою тень. Но вдруг, собрав остатки жизни в тлеющий уголек, он из последних сил поднял голову.
И на его изуродованном лице расползлась улыбка. Но это была не улыбка просветления или раскаяния. Это был оскал немыслимого зла — злобная, лицемерная гримаса, от которой кровь стыла в жилах. Его стеклянный, безумный взгляд скользнул по замершей толпе, и он прохрипел, обрызгивая землю розовой пеной из разорванных губ:
— Вы… вы — жалкие людишки… прах на сапогах настоящих хозяев этого мира… — каждое слово давалось ему невероятным усилием. — Надеюсь, мне посчастливится… и выпадет честь убить вас всех… в следующей жизни. Каждого.
Он сделал хриплый, прерывистый вдох, и его голос внезапно сорвался в истеричный, пронзительный шёпот, полный садистского сладострастия:
— Я буду пытать каждого… до самой смерти. Вы будете молить меня о конце… когда я буду выдавливать ваши жалкие глазки… и кромсать ваши хрупкие черепушки… — он замолк на секунду, словно представляя эту картину. — Нет! Лучше я прикончу ваши семьи… ваших детей… на ваших глазах! Чтобы вы страдали… так же, как страдал я!
Его голос снова набрал силу, превратившись в хриплый, пророческий вопль:
— Вы все обречены! Сегодня я обрету покой… но могущественный Повелитель одарит меня и раздавит вас, как клопов! Вы и ваш ничтожный король сгниёте в своём лживом королевстве! Расправа уже близко… и никто вам не поможет! Никто! Ни ваши Лорды… ни ваши хвалёные волшебницы… Люди — грязь… низшая форма жизни… и скоро вас не…
Последнее, недоговоренное слово Френка — «не…» — повисло в тишине, наполненной ужасом и ненавистью. Этого было достаточно. Плейми, до этого наблюдающая за казнью, резким движением выбросила руку вперёд. Ярко-алая стрела, горячая и точная, пронзила воздух без единого звука и вонзилась в лоб сумасшедшего. Его тело дёрнулось в последней судороге, а затем вспыхнуло ослепительным, почти белым пламенем, поглотившим и кол, и окровавленные камни. Неприятный запах гари и серы на мгновение перебил запах крови. Жители стояли в оцепенении, наблюдая, как яркий костёр пожирает то, что секунду назад было человеком.
— Хватит! — голос Плейми прозвучал громко, чётко и без тени сомнения, разрезая гнетущую атмосферу. — Праздник окончен. Расходитесь по домам!
Она обвела толпу взглядом, в котором читался приказ, не терпящий возражений. Сказав это, архимаг резко развернулась и направилась к фонтану на главной площади, её платье взметнулось за ней, словно крыло огненной птицы. Её уход стал сигналом. Жители, ещё несколько секунд назад полные ярости, теперь стояли растерянные и притихшие. Звон колоколов умолк, и квартал начал пустеть. Люди расходились не спеша, небольшими группами, украдкой поглядывая на догорающие останки. Шёпот пошёл по городу раньше, чем люди разошлись по домам.
— О каком Повелители он говорил? — слышался испуганный шёпот из одной такой группы. — «Расправа близко»… «Никто не поможет»… Неужели это правда? Не просто бред сумасшедшего… — Он сказал, что королевство лживое… Может, он не один такой был? Может, и сейчас среди нас есть те, кто служит этому… этому Повелителю?
Вопросы повисали, так и не находя ответов. Ощущение триумфа и восстановленной справедливости сменилось холодной, липкой тревогой. Проклятия умирающего предателя, как ядовитые семена, упали в благодатную почву страха. И пока последние языки пламени на площади гасли, в сердцах людей разгорался новый, куда более опасный огонь — огонь сомнения перед будущим, которое внезапно перестало казаться таким уж определённым. Грядёт ли что-то страшное, или это были всего лишь предсмертные бредни? Ответа не было. Лишь тень накрывала город, становясь длиннее и чернее с наступающими сумерками.
Тишина, сковывающая площадь после ухода толпы, была звенящей. Лишь негромкий, умиротворяющий звон падающей воды нарушал её. Дэйф подошёл к Плейми, стоявшей у подножия фонтана «Слеза Матери». Многоуровневая композиция из белейшего мрамора казалась особенно хрупкой в багровых отсветах заката. Скорбящие мраморные женщины с кувшинами, олицетворявшие горе, выглядели сейчас как безмолвные участницы только что закончившейся трагедии.
Дэйф молча встал рядом, и их плечи почти соприкоснулись — это был жест доверия и поддержки, понятный им без слов. Он наблюдал, за тем главная струя, упрямо рвётся в небо, чтобы рассыпаться бриллиантовыми брызгами, в то время как вода из кувшинов стекала тихими, печальными ручьями.
— Развязка дня выдалась не такой, как мы ожидали. — тихо начал он, его голос был глуховат от усталости. Он не смотрел на неё, а следил за игрой воды. — Мы ждали крысу в подполье, а нашли змею у трона. Кто бы мог подумать, что наши самые худшие догадки о Френке окажутся частью правды.
Плейми скрестила руки на груди, словно ей было холодно. Её взгляд скользнул по печальным мраморным лицам, а затем устремился на почерневшее от огня место казни.
— Он мне никогда не нравился, — выдохнула она, и в её голосе звучала не злость, а горькая усталость. — С первого дня. Вечно приставал к моим ученицам. Но видеть это... это варварство... Никто не заслуживает такой смерти. Сегодня мы опустились до уровня тех, с кем сражаемся. Мы ничем не лучше орков, что жгут и крушат всё на своём пути.
Дэйф мягко коснулся её локтя — невесомое прикосновение, полное понимания.
— Я знаю, — его слова прозвучали так же тихо. — И в моей глотке стоит ком от этой жестокости. Народу нужен был не суд, а козёл отпущения, чтобы выплеснуть боль. Но ты же сама лучше кого-либо знаешь, что Кронгал не мог поступить иначе. Это был урок. Не справедливости, а устрашения. И боюсь, это только начало. Песок в часах уже на исходе.
Он помолчал, глядя на стаю птиц, которые, дождавшись, когда от тела останется лишь пепел, дружно взмыли ввысь и улетели прочь, унося с собой частицу произошедшего.
— Эльфы не дремлют, Плейми. Они почуют эту смуту, этот раскол в наших рядах. А тебе, как никому другому, лучше всех знать, на что способны твои бывшие сородичи, когда почуют слабину. Их удар будет быстрым, точным и безжалостным.
Лёгкая, почти невесомая улыбка тронула губы Плейми, когда она встретилась взглядом с Дэйфом. В глазах, только что полных скорби, вспыхнул знакомый ему огонёк.
— Не хотелось бы заканчивать праздник на такой мрачной ноте, — тихо сказала она, и её голос прозвучал уже без тяжести, а с лёгкой решимостью. — Вы позволите, Лорд Дэйф, я внесу небольшие корректировки в наш вечер?
Дэйф ответил ей не сразу, позволив себе на мгновение просто посмотреть на неё — на эту удивительную женщину, способную даже в сердце тьмы разжечь искру света. В уголках его строгих глаз обозначились лучики тёплого света.
— Конечно, — его голос смягчился, став почти что ласковым. — Удивите нас, Госпожа Плейми. После всего случившегося нам всем нужна частичка чуда.
Кивнув, Плейми вышла на открытое пространство перед фонтаном. Она подняла руки, и на её пальцах вспыхнули крошечные, как искорки, огоньки. В следующее мгновение из её раскрытых ладоней с тихим свистом вырвались четыре огненных потока. Они взмыли в небо, извиваясь и переливаясь всеми оттенками заката — от алого до золотого, и с каждой секундой обретали форму. Это были драконы. Не чудовища, а прекрасные, грациозные существа с перепончатыми крыльями и длинными хвостами. Они взмыли и исполнили в воздухе танец, описывая друг вокруг друга спирали, оставляя за собой шлейфы искр.
И тогда, достигнув зенита, они столкнулись в центре небесной сферы.
Раздался оглушительный, но не пугающий грохот. Это был не взрыв, а рождение нового солнца. Показалось, что ночь отступила, — так ярко вспыхнула в небе ослепительная сфера, от которой во все стороны помчались тысячи сверкающих стрел. За залпом последовали новые — каскады изумрудных искр обрушились дождём, золотые финиковые пальмы на мгновение расцвели в небе и медленно угасли, а бархатно-фиолетовые шары рассыпались на мириады сияющих цветов. Грохот был таким мощным, что у прохожих закладывало уши, но на их лицах не было страха — лишь немой восторг.
Жители, которые уже расходились по улицам, замерли на полпути, запрокинув головы. Их усталые лица озарились этим фантастическим светом, и в один миг преобразились: следы злобы сменились детским изумлением и радостью. Даже самые суровые воины не могли сдержать улыбок, глядя на это пиршество света, которое стирало память о кровавой расправе, даря вместо нее надежду и веру в чудо. Плейми, опустив руки, обернулась к Дэйфу. Её фигура была освещена отблесками собственного творения.
— Иногда, — сказала она тихо, так, чтобы слышал только он, — нужно напомнить им, ради какой красоты мы вообще всё это защищаем.
