Конец цитаты

— Почему помогаешь? Джо — нет, не так, К; больше у него нет никакого права на это имя — неловко ведет плечами. Бок уже начинает неметь. Значит, недолго осталось. Молчание начинает давить сильнее правды, и он выдыхает охрипло: — Иди лучше к дочери. На самом деле хочется сказать — потому что у меня до сих пор не получается полностью осознать. Что это чудо, этот ребенок — не я. Что ты не мой отец. Только Декард не заслужил. У него до сих пор влажная одежда, и усталость в глазах, и время на лице, года, которые он прожил в ожидании встречи с дочерью. Какая разница, что К, человекоподобная кукла, один из многих, умирает не за правое дело, а за него. Какая разница. Он сутулится, рефлекторно закрывая локтем бок; стоять трудно, хочется осесть, закрыть глаза. И чтобы Декард ушел, встретил наконец-то свою дочь. Карман изнутри влажный, теплый; значит, подкладка уже вовсю пропиталась кровью. Надо поторопиться. Декард хмурится; медлит, как будто хочет что-то спросить. У К внутри, где-то в горле словно сжимается ржавая пружина. Не разобрать, что кажется сейчас страшнее: если тот уйдет или же все-таки спросит. Но Декард только выдыхает, пепельно и устало. Словно на самом деле что-то понимает. И неуклюже делает шаг навстречу, скованно, как же плохо ему должно быть сейчас, после всей той борьбы за жизнь и массивов ледяной воды. Его ладонь на плече тяжелая, прикосновение непривычно отчетливое. К хотел бы сказать, что теплое, но сквозь плащ не понять никак, поэтому он это воображает — человеческая черта, которой он так хорошо научился за эти дни. А Декард плотнее сжимает пальцы и неловко притягивает ближе. Обнимает, как будто не было этих страшных, рушащих все слов; словно сына. Как К совсем не заслуживает или — он, помешкав, расслабляется под осторожными прикосновениями — заслужил гораздо больше других, не сделавших ничего для этого воссоединения. Декард гладит его между лопаток, грубо и рвано, не привык к таким жестам. От него пахнет солью, сырой затхлостью, остатками радиоактивной пыли — К чувствует все это, прислонившись лбом к неудобному плечу. Рассеянно цепляется за самую отчетливую мысль: только бы не почувствовал крови. Руки по-прежнему безвольно лежат в карманах, и приходится сделать над собой усилие, чтобы в ответ скованно зацепиться за край футболки. Почему-то хочется говорить. К не из болтливых, не та модель, это видимо последствия восприятия себя человеком, и кажется, будто язык распухает во рту от слов. Представляешь, я так легко поверил в свою человечность. Представляешь, мне показалось, что я могу быть кому-то нужен, по-настоящему, совсем не как вещь. Представляешь — он жмурится и сглатывает соленую из-за прокушеного языка слюну — целые часы, от разговора с тобой до встречи с Фрейсой, я думал, что меня могут любить. К выдыхает хрипло, рвано. Как будто ему действительно по силам сказать все это, а еще упомянуть, что эти несколько дней чувствовал ярче, чем за все свое существование, что успел полюбить свое имя, что быть не вещью оказалось больно и сложно, но он ни на что бы это не променял. И не смог бы вернуться к старой жизни, зная о той, совсем иной. И даже хорошо, что он умирает. А потом они с Декардом вместе посмеются над этим, наивным и глупым. Потому что нет ничего более жалкого, чем репликант, воображающий себя человеком. Декард ободряюще сжимает его плечо напоследок, перед тем, как отстраниться, но еще не отступить. Лоб исчерчивают грубые линии; выражение лица отзывается тревожным внутри, но К совсем не хочет разбираться почему. Пальцы на футболке кажутся сведенными судорогой. Представляется, что Декард ждет, когда он сам отпустит; дает время еще немного ощущать себя живым. Нужно заставить себя отстраниться, но это трудно, даже слишком, как будто если он разожмет пальцы, то ускользнет последняя связь. Как будто К хочет не умирать. Как будто репликант вообще может чего-то хотеть. Он набирает воздуха — и взбудораженные снежинки липнут к губам — словно хочет что-то сказать. Но сказать нечего, в голове одни глупости наподобие «прости, что я задавал те вопросы, на которые не имел никакого права», и он только рвано дергает плечами. Так беспомощно, как будто на самом деле просит Декарда уйти, потому что у самого отпустить — неслучившееся, невозможное, ложное — не выходит. Он тянется вперед, смыкая пальцы на ткани до боли, надеясь, что тот отшатнется, не даст совершить глупость. Но Декард не останавливает. Не поднимает ладоней ни чтобы оттолкнуть, ни затем, чтобы обнять. Позволяет неловко ткнуться себе в губы. Это совсем иначе, чем с Люв, хотя в ее жесте тоже почти не было интимности, только желание почувствовать жизнь, опьянеть ею. Но она доказывала это самой себе; К же пьет само ощущение, захлебывается им. Из-за прокушенного языка во рту солоно; из-за тающих на лице снежинок — влажно и холодно немного. А еще все сильнее кружится голова. Наверное, Декард действительно понимает. И дает то самое, что нужнее сейчас больше всего — ответ. И К чувствует, то самое, о чем с такой тоской говорила Люв в архиве, что ощущал позднее он сам. Что нужен. Что его могут хотеть. Не потому, что так устроена программа; что за это заплатят; не из-за экзотичности связи с полицейским репликантом. Просто так. Потому что это он. Декард отстраняет его легко, без тяжелой грубости, и К улыбается, криво, но искренне. Благодарно. Ощущение продолжает жить внутри него. Он кивает, негласно подводя черту, прощаясь наконец. Сказал бы — да голосовые связки сводит не хуже прежнего. Декард смотрит душно, почти горько, знать бы, о чем думает. Даже не замечает темных отпечатков на крае футболки. А потом отпускает, прощаясь кивком. Он уходит, не оглядываясь, к своей встрече с дочерью. К остается умирать на ступеньках. В одиночестве.