Радуга на камнях

Пот тек по спине мелкими, липкими каплями. Дин расстегнул три верхние пуговицы кителя и две пуговицы рубашки, однако душный ветер с песком только заворачивал горячей волной за воротник и не приносил облегчения, хотя сидел Винчестер под длинной тенью крыши своего корпуса. Он смотрел на доктора Терри, которая уже несколько минут держала в руках зажженную сигарету, но так ни разу и не сделала ни одной затяжки. - Бетани, - тихо позвал Дин. Тонкая рука задрожала, сигарета упала в пропахший солнцем песок. Она растеряно подняла на него взгляд, словно все никак не могла собраться с мыслями. - Тебе не обязательно так за меня волноваться. Рядом с Дином лежала черная папка с досье на Кастиэля. Он и сам не заметил, как взял ее с собой. Доктор Терри какое-то время заворожено следила за слабым белым дымом, а потом резко надавила на окурок каблуком. - Дин. Ты не понимаешь, что произошло. Ты просто не понимаешь… - Я читал документы. Бет, я работаю здесь уже семь лет, и еще никто не сбил меня с пути истинного, - улыбнулся ей Винчестер. Девушка повернула свое красивое лицо в сторону ворот и со всей силы сжала руки в кулаки. - Дин… Я только что оставила в твоем подвале… Черт, ты… Он подошел и сжал ее плечи, заставляя смотреть на себя. - Так. Теперь улыбнись и скажи мне как врач, чего именно я должен опасаться. Дай мне инструкции, доктор Терри, и будь уверена, что я им последую. Она мягко, но настойчиво вырвалась из захвата, отошла на пару шагов назад. Достала из кармана пачку, на этот раз все-таки закурила. - Болезни молодеют, ты должен знать об этом. Рак молодеет, шизофрения… За последний год в Джунитаун поступило около тридцати пациентов с религиозным бредом. И знаешь, что самое интересное? – саркастичная ухмылка искривила ее красивое лицо. – Самое интересное, что им еще не было двадцати лет. Двадцати лет! Единственная причина, по которой их не отослали в блок «В» заключалась в том, что они быстро шли на поправку. Сухой ветер слабо трепал короткие волосы на затылке. Дин невольно вдыхал кислый, с приторно-сладким оттенком дым женских сигарет. - Сколько бы ты дал Кастиэлю? Двадцать три? Двадцать пять? – Бетани сделала длинную затяжку, словно хотела любым способом уйти от разговора. Извивающиеся белые полоски дыма выходили у нее изо рта, и она следила за ними, исчезающими в воздухе, как следят за руками фокусника. – Ему тридцать. Понимаешь ты это? Как бы ни молодели другие болезни, эта достала его в тридцать лет! Ты понимаешь, о чем я? Она не может помолодеть и не может состариться! Не может, Дин! Мы боролись с ней столько лет, столько лет потрачено на то, чтобы люди могли жить спокойно, правильно и счастливо, а она как будто смеется над нами. Я смотрела на него сегодня… На его молодое, красивое лицо, смотрела долго, и все не могла понять, как? Ну как так вышло? Как могла природа так поиздеваться над нами? Ты знаешь ответ, Дин? С полей снова раздавались крики надсмотрщиков – после обеденного перерыва пациенты вышли на свои места, взяли в руки инструменты и согнулись над землей, перемешанной с песком. Где-то там, совсем близко от корпуса, Барри Стрекер уже вбивал лопату в землю острым краем, напевая старые псалмы. Лопаты снова скрипят о камни. - Никто не знает, - девушка обхватила себя руками, точно защищаясь от незримого, но живого, живого и страшного чудовища. – Я уже видела таких, как он. Но ни один из них не улыбался, ни один из них не просил врача дать ему ручку, чтобы своей собственной рукой вывести на бланке «согласен» и подписаться под ней. Я не понимаю, почему он все еще жив… Я не понимаю, почему его не поджарили. Господи, Дин, он не просто… трахал… - Бетани сморщилась, сжала горло руками. «А ее ведь тошнит, ее действительно тошнит…» - Его должны были посадить на электрический стул! Черт, они должны были избавиться от него сразу же! Ты видел его глаза? Ты видел, как он смотрел на тебя? Какими глазами он смотрел на тебя? «Страшно. Ей, черт побери, так страшно, как никогда в жизни не было…» - Я НЕ ЗНАЮ, что тебе делать, Дин – в этом все дело. Мне кажется, что я оставляю в твоем подвале заразу, которая распространяется по воздуху. Я не знаю, что тебе делать, и боюсь представить, что он может сделать с тобой… Окурок упал на землю. Бетани закрыла лицо руками и с шумом вдохнула. Дин попытался подойти к ней, но она мотнула головой, сделав еще два шага назад. - Нет, я должна тебе рассказать. Для перевозки его обкололи успокоительным. Ты не узнаешь Кастиэля, когда он отойдет от лекарства. Он не просто трахал парней, Дин. И здесь ты должен слушать меня очень внимательно, прошу тебя… Слушай меня внимательно… В своих учебниках я не любила этот раздел больше всего, - горько усмехнулась доктор Терри, опуская руки в карманы белого халата. – Кто же знал, что именно с этим мне придется работать… Он половой психопат, Дин. Вот здесь, - Бетани кивнула на скамейку, - в той черной папке, на последних страницах… Почитай и удивишься. Его лечащий врач перед тем, как передать дело мне, поставила пометку на полях, карандашом, чтобы я могла стереть, если захочу. Ты видел когда-нибудь диагнозы карандашом на полях, Дин? – ее пальцы зашевелились в карманах, как маленькие, юркие мышки, сминая пачку сигарет и связку ключей. – Кастиэль страдает от постоянного чувства полового неудовлетворения. Он не может остановить себя, понимаешь? Он постоянно ищет себе партнера, и ему без разницы абсолютно, кто это будет, лишь бы это был мужчина! Понимаешь теперь, Дин, почему его отправили в твой корпус?! Понимаешь, с чем ты теперь связан?! Слова были похожи на брызги. Брызги грязи прямо в лицо. - И еще. Ты волен возненавидеть меня, но это ничего не изменит. Я буду приходить к нему столько, сколько требует официальное время. Ни на минуту больше я там не останусь. Ни на минуту. Прости. Мне очень жаль. Может быть, она хотела сказать еще что-то, но не смогла, развернулась и ушла к корпусу. Дин должен был ее понять. Но, видимо, Бог, если он есть, - настолько странный чудак, что никогда не оставляет человеку слишком много понимания. Бетани Терри была врачом, который покидал свой пост первым. Если бы Винчестер знал заранее, что произойдет с ней через несколько недель, он бы, возможно, сам предложил ей уйти. Уйти как можно дальше и не возвращаться. Но пока эта красивая, ухоженная женщина была в его глазах дезертиром, спасающимся с корабля, как спасаются крысы. Дин повернулся к полям, чтобы видеть пациентов. В белых больничных костюмах, в пижамах они ковыряли горячую землю с песком, то инструментами, то руками, как большие жуки, выкапывающие себе норы. Когда Барри привезли в Джунитаун, у него не было креста. Первые годы его занимала лишь возможность проучить еще хотя бы одного неверного – молотком или руками, как получится, если получится. Он продолжал благодарить своего Бога за крышу над головой, за пищу, что есть тело Господне и воду, что есть кровь Господня, упрямо полагая, что пьет из старой чугунной чашки обесцвеченное красное вино. Лишь много позже, когда плотоядный взгляд Барри потух, кто-то из персонала решился подарить ему на Рождество маленький деревянный крестик на веревке, и счастью душевнобольного убийцы не было предела. Команда, которую набрал себе Дин, в первый день знакомства с пациентами долго стояла у его камеры, разглядывая Стрекера, словно зверя в зоопарке. Эта же команда – только тогда их было пятеро – решили скинуться для новой деревянной игрушки. Ей Барри мог хорошо приложить кого-нибудь, если бы захотел. Но он не хотел, не желал больше смерти, и Дин с друзьями знали это, хоть и никто им об этом не рассказывал. Винчестер смотрел на Барри издалека – чтобы не слышать этот скрип о камни – улыбающегося, размахивающего руками веселого убийцу, к которому почти все смогли привыкнуть. Тяжелый деревянный крест и молитвы – вот что осталось от обезумевшего фанатика. «Он напророчил бурю», - думал Дин, ковыряя носком ботинка мелкий камешек в песке. Он напророчил им бурю, и буря пришла в их корпус. *** Звуки радио Дин ненавидел больше всего. Сильнее он ненавидел, пожалуй, только крики больных. Но на его этаже порой можно было слушать либо одно, либо другое. Барри не вел себя тихо уже несколько дней. Он ходил по клетке, выл, молился, стонал, падал на колени, проклинал и снова молился. Винчестеру и его ребятами приходилось вызывать медиков со второго этажа – и после уколов Стрекер засыпал так, как могут спать только душевнобольные, сипло кашляя и переворачивая простыни во сне. И тогда, как только голова Барри касалась подушки и он резко слабел, словно терял сознание, Дин слышал шорох из камеры в дальнем конце коридора с темно-красным полом, слышал глубокий, радостный выдох. Сквозь приглушенный свет редких лампочек за ним наблюдали, как два рентгеновских луча, синие глаза Кастиэля. Глаза, от которых хотелось сбежать и к которым хотелось приблизиться. Он был на удивление молчалив – этот странный пациент. Стоило Дину заступить на свое дежурство – дневное или ночное – Кастиэль дожидался, когда замолчит Барри, вставал к решетке у своей камеры и наблюдал. Он ничего не говорил, просто смотрел. Смотрел, как Дин ходит из угла в угол, как сидит за столом и читает под светом переносной лампы, как ужинает, как три раза за ночь по уставу докладывает на дежурный пост больницы, что все идет нормально, смотрел, как Дин медленно приближается к его камере, но, не доходя до нее, тут же поворачивает назад. Проходил день, проходила ночь. Винчестер сдавал свой пост, ставил подпись в учетном журнале, оформлял протокол на рабочем компьютере и уходил. Несколько раз он все-таки оборачивался и видел, что Кастиэль продолжает стоять у решетки. А на следующем дежурстве ребята рассказывали, что он ложился спать сразу же, как за Дином закрывалась дверь блока «В». Он был слишком красив, чтобы не смотреть на него в ответ. И слишком опасен, чтобы просить его отвернуться. Порой Дин ловил себя на мысли, что воспринимает Кастиэля как произведение искусства с бракованной сердцевиной. Как будто красивый сосуд залили ядом, разливающимся по нему во все стороны. Он был пропитан своей болезнью, был заполнен ей до краев. К нему мало кто подходил. Доктор Терри спускалась в подвал корпуса по утрам ровно на пять минут, из которых ни одной не провела у камеры Кастиэля. Она заходила, прижимая к себе истории болезни, разговаривала с Барри и уходила. Стрекер все чаще стал просить ее о переводе в другой блок, что было впервые за все годы его пребывания в больнице. Бетани кивала, торопливо что-то записывала и поднималась наверх. Убегала. Дин не осуждал ее, да и никто не осуждал, а некоторые поддерживали. Через четыре дня после перевода Кастиэля в Джунитаун Барри Стрекер повесился на простыни в своей камере. Это случилось ночью. В 3:45 на личный телефон Дина Винчестера поступил звонок. Мэг, задыхаясь, сказала, что дежурный врач вызывает начальника охранной бригады корпуса «В» по срочному делу. Когда Дин приехал, труп Стрекера уже перевезли по подвалу в морг. Стихли шаги и суета – та самая суета, которая всегда следует за смертью в больницах: с криками и резкими, нежданными телефонными звонками, с топотом и командами охраны, с горячим окурком сигареты во рту санитара, борющегося с зевотой, с холодными руками, поднимающими тело, с тенью белой простыни и треском колес разваливающейся каталки. Дверь камеры была открыта. На тумбочке около кровати остались его личные вещи: старый исписанный блокнот в черной обложке, карандаш и деревянный крест, который сняли с Барри перед тем, как увезти в новое путешествие по длинному коридору подвала, выложенному массивными плитами, отражающими эхо. Дин стоял в камере, пытаясь проститься с человеком, которого видел почти каждый день на протяжении семи лет. Барри мог прожить еще очень долго, в чем не сомневался никто, чего от него ждали и воспринимали как нечто естественное, понятное. Как установившийся однажды мировой порядок, этот пациент всегда должен был находиться в камере, молиться и постукивать отросшими ногтями по кресту на своей шее. И вот – Барри мертв. И «Во славу Господа!» кричать больше некому. «Много ли их было на твоей памяти?» Сколько их – внезапно ушедших? Пронесшихся поездом и укатившим вдаль с характерным гудком, поднимая за собой пыль и ветер. Родители, друзья, знакомые, пациенты… Да мало ли? Мало ли… Дин взял с кровати крест Барри и положил в карман кителя. «Во славу твоего Господа, старина Стрекер. Кем бы ты ни был» Вскоре пришли санитары со второго этажа, чтобы снять постельное белье и с оставшимися вещами пациента сложить в черный мусорный пакет, подлежащий утилизации. Они называли это очищением, как и медики-дезинсекторы, которые должны были прийти утром и обработать камеру. И если последние очищали по технологиям химических разработок, то эти санитары – по самой древней и самой известной методике – огнем в жаровнях размером с крематорий. Дверь закрылась, стоило только тихонько ее подтолкнуть. Дин повернул ключ на три оборота. Все. Клетка пуста, и в блоке «В» по традиции остался один пациент. Барри пережил многих и сдал свой пост. Винчестер дернулся. Медленно повернулся. С камеры у конца коридора на него смотрели синие глаза. Осторожно, наступая, будто готов в любую секунду свалиться в погребную яму, Дин сделал несколько маленьких шагов вперед. И еще несколько. И еще, пока не подошел к решетке на расстояние вытянутой руки. - Кастиэль? Красивое лицо пациента на миг искривила удивленная ухмылка. - Я слышу вопрос в свой адрес? Дин чуть склонил голову на бок, стараясь рассмотреть этого человека в приглушенном свете лампочек. - Слышишь. Кастиэль встал напротив, копируя позу Винчестера. Ухмылка снова появилась на его лице и на этот раз не пропала. - Если ты о моем сокамернике, то зря тратишь время. - Сомневаюсь. Дин вдруг ощутил себя мальчишкой, который собирается залезть в заброшенную шахту в надежде отыскать там привидение. Когда мама еще была жива, она запрещала им с Сэмми бродить по старому городу и подходить к незнакомцам. «Каждый из них может оказаться плохим человеком. А плохие люди забирают детей себе и никогда не отпускают их домой!» Кажется, так и было. Дин внимательно слушал, обещал, что ни за что не будет подвергать себя и Сэма опасности, и убегал с ним именно туда, куда убегать было запрещено. - Раз сомневаешься, так спрашивай. И детально. Дин не был врачом. Он не имел представление о болезнях, об их течении, об их особенностях. Семь лет он работал с психически больными людьми и точно знал, что должен охранять их от остальных и остальных от них. С детских лет он зубрил законодательство своей страны, в университете он заучивал «Кодекс о правах свободного гражданина США», а перед устройством в Джунитаун «Единую Классификацию психических расстройств». В каждом из этих документов под логотипом звездно-полосатого флага жирным шрифтом были выделены пункты о религиозных фанатиках и гомосексуалах. С детских лет Дин знал, что это самый страшные болезни человечества, что это грязно, аморально и нарушает права других граждан, оскорбляет институт брака, позорит будущее прогрессивной страны. Он хорошо это знал на словах – так же, как знал, что в дома с привидениями нельзя залезать. И залазил в них. - Что ты слышал? - А что это изменит? – ухмылку сменила широкая белозубая улыбка. – Хочешь обвинить меня в доведении до самоубийства? - Отвечай. Кастиэль на секунду задумался, не переставая улыбаться. Посмотрел вверх, прищурившись, и всплеснул руками. - Извини. Что-то плохо с памятью. - Поэтому ты каждый раз так пристально за мной следишь? Чтобы не забыть? - Я так давно не разговаривал с людьми… Забываю, что значит быть вежливым. Ничем не могу тебе помочь, - он отвернулся и двинулся к своей кровати. - Я знаю, что он кричал тебе, - заговорил Дин. – Я слышал: он молился, чтобы его Бог уничтожил больницу. Кастиэль обернулся и кивнул. - Видишь. Ты все знаешь лучше меня. - Даже если он так боялся тебя, это не повод скручивать из простыни петлю! - Ты все еще помнишь, где работаешь, Дин? В коробке с бешеными пауками. Когда они не могут выдавить яд в кого-то – травятся сами. От жадности. - Он находился здесь двадцать лет! - Если шизофреник решил возомнить меня дьяволом – это его проблема! – голос Кастиэля приобрел новый оттенок. Он завибрировал от злости, словно входя в резонанс со звучанием эха в трубах на потолке. Дин неосознанно подошел ближе, как всегда подходил к Барри, чтобы успокоить его. Кастиэль с быстротой молнии протянул руку вперед, схватил его за воротник кителя и подтащил к решетке. За миг, в который Дин не успел даже потянуться к дубинке на поясе, яркие синие глаза оказались в паре сантиметров от него. - А вот ты – совсем другое дело… Дин дернулся, схватился за железные прутья и попытался податься назад, вырваться. Кастиэль держал его уже двумя руками, держал его взглядом, синие глаза уводили за собой, гипнотизировали, как гипнотизирует лягушку раздвоенный змеиный язык, чтобы она приблизилась и дала себя схватить. Дину казалось, что между ними начал колыхаться и мутнеть воздух, превращаясь из прозрачного в бронзово-золотой, тяжелый, как удар по голове. Глаза Кастиэля словно рисовали на его лице узоры, водили по нему, как по чистому белому листу, что-то вычерчивая, что-то свое, что-то… - Отпусти его, сукин сын! Удар дубинки пришелся над пальцами. Кастиэль разжал руки, не отрывая взгляда от Дина, на Мэг он даже не посмотрел. Винчестер помотал головой, отряхиваясь от наваждения, словно ото сна. Мэг трясла его за плечи, зажимая дубинку, готовая ударить снова в любой момент. - Дин, ты в порядке? Что он тебе сделал? - Ничего, Мэган. Спасибо. Все хорошо. Девушка недоверчиво покосилась на него и повернулась к Кастиэлю. - Тебе повезло, что моя смена скоро закончится, душка. Если я еще раз увижу, как ты распускаешь руки, сломаю их. - Достаточно! – Дин и сам удивился, как резко прозвучал его голос. – Мэг, я думаю, уже достаточно. До своего ночного дежурства у него еще было время, и Дин собирался потратить его на сон. Ему нужно было отдохнуть, чтобы привести мысли в порядок. Поднимаясь по лестнице, он не стал оборачиваться – и так знал, что Кастиэль по-прежнему смотрит на него. Пристально. Не отрываясь.