Ryders on the Storm

- California dreamin, блять. Том сплевывает себе под ноги, его плевок тут же слизывает набегающая волна. Он даже не думает отступить, позволяя прибою насквозь промочить свои убитые суперстары. - Что опять не так? Он только пожимает плечами, в пятый раз за последние две минуты заправляя за уши свои идиотские волосы. - Я думаю, тебе проще купить резинку. - Что? - Ну, тут ветрено. А у тебя… эрм… волосы. Он сверкает на меня злыми красными глазами. - И это касается тебя потому что…? На секунду мне приходится задержать дыхание, чтобы не дать ему почуять моего растущего нетерпения. Я разглядываю его профиль, подсвеченный косыми оранжевыми лучами закатного солнца, потом перевожу взгляд вдаль, туда, где позади горбатой как линия пульса махины моста, закатывается за холмы багровое солнце. Как же он меня задолбал. Он трет руками глаза и закуривает. Волосы снова рассыпаются по его лицу, в них отражается последний солнечный луч, длинный и влажный, как дыхание любовников. - Пойдем купим тебе что-нибудь поесть и вернемся в студию? - Вернемся в студию… - он вдруг ржет, склонив голову вниз. - Что смешного? – я невольно улыбаюсь. - Говоришь как гребанный корреспондент БиБиСи, Серж. И… вернемся в студию! – он заглядывает мне в глаза, впервые за последние два дня. Я зажимаю рукой невидимый микрофон и подношу его ко рту. - А сейчас мистер Джим Моррисон расскажет нашим зрителям почему он ведет себя так будто наелся говна с тех пор, как сошел с трапа самолета в аэропорту Сан-Франциско. - Иди нахуй, - Том отталкивает мою руку в тот момент, когда я подношу свой невидимый микрофон к его лицу. Черт, слишком рано, слишком грубо. Неужели я разучился понимать его, перестал чувствовать когда нажимать на эти его дурацкие кнопки. Собственно, у него только одна кнопка, большая и красная, с надписью «САМОУНИЧТОЖЕНИЕ». - Ну постой же. Я догоняю его марширующую по песку фигуру когда он уже на пол пути к ступенькам. Солнце скрылось, внезапно вокруг почти совсем темно. Огонек его тлеющей сигареты пляшет в сумраке. Я ловлю его ладонь. - Есть хочешь? - Домой хочу. - Тебя ж обычно не загнать домой. А теперь хочешь вернуться? - Вот представь. Я вынимаю сигарету из его пальцев, делаю последнюю затяжку и отшвыриваю окурок в сторону. - Том… - Да, знаю я, знаю. Я всех подвожу. Просто… джетлег и… слушай, чего ты так в меня вцепился. Я никуда не уйду. Куда мне тут, блять, идти? Я хочу напомнить ему позапрошлый год, Нью Йорк, его послеконцертное исчезновение, дом в Квинсе, где я нашел его сутки спустя. Он открыл мне дверь, прикрывая член ярко синим помпоном болельщицы, без малейшего представления о времени и пространстве, в компании трех девчонок, две из которых были сестрами и еще учились в старших классах. Но я молчу и просто гляжу на свои пальцы, секунду назад сжимавшие его горячее запястье. Он бредет вслед за мной по залитой светом набережной, сквозь зубы шепча ругательства в адрес ресторанных зазывал, наперебой предлагающих нам крабов и устриц. - Как вообще можно жрать это говно? Устрицы. Они ж живые. И на вкус как будто тебе кончили в рот. Я бросаю на него косой взгляд. В голове роятся мысли, холодные и недолговечные, как снежинки. Кому еще кроме меня придет в голову думать о снеге посреди Калифорнии. - Серж, смотри! – он тянет меня за рукав и показывает пальцем куда-то вдаль. - Что там? - Макдональдс, Серж. - Может, хоть фиш энд чипс? Мы ж типа на океанском побережье… Он кривится. - Ладно. Вид того, как он ест, напоминает мне о том, как он трахается: быстро, жадно, не особо переживая за то, что он может что-то испортить или испачкать. - Ну что теперь? - Давай наебенимся, Серж, - он смотрит почти с мольбой и облизывает пальцы. – А завтра в студию. Правда, я… я все сделаю. Только давай сегодня нажремся? - И завтра в студию? - Да. Клянусь. - Окей, - соглашаюсь я, заранее зная цену его клятвам. – Куда пойдем? - Да похрен. Можно в номер пойти. Я легко представляю себе остаток вечера. С каждым глотком будет все пьянее и разговорчивее, его морщины разгладятся, дыхание станет еще горячее и глубже, ему станет жарко и он снимет с себя свою идиотскую джинсовку и будет сидеть на полу вытянув ноги, то и дело задирая рубашку и почесывая свой мягкий волосатый живот. Он будет говорить мне, как любит меня, потом его речь будет все быстрее и бессвязнее, он будет хохотать и глотать остатки бурбона, откинув голову назад, так, чтоб я видел, как под тонкой розовой кожей бьется жилка. Потом он станет в пятнадцатый раз рассказывать мне о том, как провел прошлый год, измеряя время в играх, фильмах и ссорах с миссис, которой, во время перерывов в туре, он остается болезненно верен. Потом он захочет кокса и будет умолять меня позвонить кому-нибудь, пока я не поддамся на его уговоры. Я встречу унылого драгдиллера с бегающими глазками в фойе отеля, Том раскатает дорожки, снова будет рассказывать мне о том, как любит меня и как обязан мне всем, что у него есть. В этот момент он потеряет остатки своей идиотской напускной мрачности и снова станет тем парнем из школы, самым классным парнем, одним из тех, которых моя мама справедливо считала «дурной компанией». Потом он захочет трахаться. Он всегда хочет, но когда в нем уже добрых пол бутылки, это желание перекрывает все остальные. Он попросит меня позвать шлюх. Тому нравятся шлюхи, они не робеют и теряют сознание от того, какой он знаменитый и классный, не спрашивают у него проходки на шоу или не заводят умных разговоров о музыке, в который Том нихрена не смыслит, они просто улыбаются и стонут, когда он имеет их. А я останусь один в своем номере, с гитарой и горой засаленных, как стихи написанные на салфетках, воспоминаний. Ни разу, за все одиннадцать сраных лет, он не упомянул о той ночи. - Не, давай лучше в бар? - В бар? - Oh show me the way to the next whiskey bar… - Блять, Серж, я клянусь тебе, еще одна шутка про Моррисона и я тебя уебу. - Но ты сам это сказал, у тебя эпоха Моррисона. - Сказал, но, блин, не для того, чтоб ты так подло угорал надо мной все время. - Ну прости, прости! Просто это такой неиссякаемый источник стеба. Я даже специально аранжирую все песни под психодел, хочешь? - Уебу, же, - он сжимает кулак. Я снова не понимаю, в шутку это или всерьез. Может, этот год вдали от него был ошибкой? Я хотел забыть его, и, мне казалось, у меня это вышло. Почти. - Хорошо, хорошо! – я поднимаю руки вверх, я сдаюсь. – Пошли? - Пошли. Том решает начать пить уже по дороге в бар. Мы забредаем в магазин и я покупаю у сонного продавца в рваной футболке The Doors бутылку бурбона. Я толкаю Тома в бок, он закатывает глаза, потом смеется и хлопает меня по плечу. Когда мы выходим на улицу, он запахивает полы своей тоненькой джинсовки и делает пару больших глотков и запрокидывает голову назад, уставившись на черное беззвездное небо над нами. - А что так холодно, то, блять? Мы ж в Калифорнии. - Так уже октябрь, Томми. - Ненавижу октябрь. - Почему? Он протягивает мне бутылку. - Не знаю, дебильный месяц. Почему у всего должна быть причина? - Не у всего. Некоторые вещи абсолютно необъяснимы, - отвечаю я, рассматривая узор морщинок вокруг его прозрачных ирландских глаз. - Такое чувство, будто сейчас снег пойдет. - М-мм. - Далеко еще? - Я не знаю. Мы просто идем. - А-аа. Я думал, у тебя есть план. - С чего это? - Ну ты же Серж, человек, у которого всегда есть план. - Может, я решил на все забить и жить как ты. Он раскатисто ржет, забирая у меня из рук обернутую в бумажный пакет бутылку. Мы идем дальше, вверх по холму. Том пересказывает мне сюжет последнего Гарри Поттера, только он матерится и не помнит имен персонажей и от этого кажется, что он рассказывает про каких-то своих вконец упоротых знакомых. Умилительно идиллический район порта сменяется более суровым старым городом, пару раз нам в спину раздаются усталые окрики проституток. Том чуть не спотыкается о спящего на горе курток бомжа. Его облезлая собака скалится на Тома, он скалится ей в ответ и она поджимает хвост. Нам сигналит невесть откуда взявшийся несущийся на полной скорости трамвай. Том уговаривает меня сесть в него, но я отказываюсь, отдавшись горькому сладкому дежа вю и бесцельной ночной прогулке. Бурбон заканчивается и Том швыряет бутылку в кусты, но промахивается и она с гулким шипением катится вниз по улице. Наверное, мы сбились с пути, по моим ощущениям, мы идем так долго должны быть уже на пол пути в Пало Альто. Том отстает от меня, тяжело дыша и матерясь. - А что ты хотел, старик, после года проведенного на диване? - Да ну тебя. Вот начнем турить – приду в форму, - Он делает несколько совершенно неприличных движений бедрами. – О, смотри, бар. Я веду глазами вслед за его пальцем, и, точно, в боковой улочке притаилась мерцающая вывеска Whiskey Thievеs. *** Внутри темно и пахнет так, как обычно пахнет в заведениях, куда люди приходят не поговорить – пылью, спиртягой и влажным ковром. Бар пуст. Мы садимся у стойки. Том просит бурбон, и оставить бутылку. Он видел, что так делают в кино. Я иду к мигающему в углу похожему на Далек джукбоксу и перебираю ассортимент. Наткнувшись на The Doors я борюсь с искушением включить Riders on The Storm чтобы еще раз испытать терпение подсевшего на уши бармену Тома, но, как назло, у меня не оказывается четвертака и я возвращаюсь к стойке ни с чем, довольствуясь хрипящим из динамика над баром Джонни Кешем. - Серж, - Том накрывает мою ладонь своей горячей потной пятерней и расплывается в улыбке. – Все-таки, я рад, что приехал. Я хмыкаю. Такое начало предвещает долгую дикую ночь, видимо, первую в этом сезоне, но далеко не последнюю. Я вглядываюсь в его лицо и снова вижу в нем того парня из заметенной снегом курилки рок клуба. - И я рад. Мне хочется рассказать ему о том, что его приезд значит для меня и еще о том, что все что я делаю, все-все-все на свете, я делаю только для того, чтобы он любил меня. Ну почти. Но я вовремя осекаюсь, решив приберечь этот разговор, как и Raiders on the Storm, на пять утра, когда Том, мягкий, пьяный и податливый, уже опустошивший содержимое своих огромных яиц на сиськи какой-нибудь блондинки с почасовой оплатой, будет смотреть на меня сонными глазами из-под простыней, приглашая уснуть рядом, впрочем, только уснуть. - Ты уж прости меня, что я такой… - Мудак? - Ага, - он косо улыбается и сжимает мою ладонь. – Просто прошло столько времени, гдебанный год без тебя… бля… Это как когда мы возвращаемся из тура и я провожу первый вечер дома, смотрю телевизор, пью чай, рассказываю миссус о том, как все прошло. А потом мы идем в спальню и она выключает свет и я ложусь с ней. И я не могу спать. Понимаешь, эта тишина и это спокойное спящее дыхание рядом, это все кажется таким чужим, будто я ебучий самозванец, пришелец-похититель тел, который лег в чью-то кровать с чьей-то женой. Блять, Серж, ты бы знал, как трудно мне дается привыкнуть к этой второй жизни. Я нахрен будто убиваю себя по немногу, всякий раз. А потом ты звонишь мне, зовешь меня, и снова бац – обратно, в этот мир, наш с тобой мир, где все громко и весело и нет никакой, мать ее, нормальности. Мне так трудно, Серж. Особенно после того, как я прожил так целый год, как гребанный образцовый муж, который чешет яйца лежа на диване и носит из машины сумки с продуктами. Я даже собаку завел, Серж, гребанную собаку, чтоб чем-то себя занять. А сейчас… - Сейчас я прошу тебя за один день вернуться обратно… Он щелкает пальцами. - Да, Серж, да. Потом наклоняется и утыкается носом мне в плечо, одной рукой зажав мой затылок. Я чувствую запах его волос – сигареты и жидкое мыло из маленькой бутылочки в ванной комнате нашего отеля. Через секунду я понимаю, что он плачет. Я запускаю пальцы ему в волосы, гладкие и густые, как шерсть какого-то животного. Я представляю себе, как, наверное, могу воспользоваться этим моментом, оторвать его горячее влажное от слез лицо от своего плеча и найти губами его горькие пьяные губы. И, может, он даже не пошлет меня нахрен. Но вместо этого я шепчу ему на ухо: - Том, у тебя жопа из штанов торчит. Он тут же отстраняется, щупает рукой свой зад, теряет равновесие и обрушивается вниз вместе со стулом. Позади раздается хохот. Я оборачиваюсь и вижу на другом конце барной стойки двух блондинок с бутылками Миллер Лайт. Одна из них, с розовыми прядками в длинных спутанных волосах, широко улыбается. - Блять, Серж, мне кажется, тут какой-то неправильное бухло, - ворчит Том, поднимаясь с пола и потирая задницу. Я протягиваю ему руку и помогаю забраться обратно на стул. - Ты в порядке? - Да я в нули. И не знаю с чего бы это. - Интересно, с чего же это… может, потому что ты всосал почти весь бурбон по пути сюда. Том пожимает плечами и тянется за бутылкой. В этот момент он замечает блондинок и его лицо расползается в довольной ухмылке. Он подзывает бармена и спрашивает его что они пьют. Он видел это в кино. Он говорил, что за год, пока я путешествовал, писал музыку и общался с людьми, он посмотрел очень много фильмов сто или двести, и это не считая порно. Вместо ответа, одна из блондинок поднимается с места и, покачивая стройными калифорнийскими бедрами и потряхивая пергидрольными калифорнийскими волосами, идет прямо к нам. Я уже вижу чем это все кончится, вижу Тома, садящегося в такси, слышу приглушенные звуки смеха и секса, доносящиеся через тонкую перегородку между нашими номерами, чувствую тот особенный сорт одиночества, которых накатывает только в отелях за тысячи километров от дома за просмотром повторов старых вестернов в эфире ночного ТВ. Я думаю про свою девушку, про наш дом, ее картины и мои альбомы на стенах, про то, что мне никогда не бывает странно засыпать с ней рядом. А еще о том, что я ненавижу Тома. - Привет, - блондинка с цветными прядками останавливается прямо передо мной и протягивает ладонь. – Я – Дани. - Ю-хууу, - протягивает Том, причмокивая губами, - это ли не Дани Калифорния, собственной персоной. Она склоняет голову на бок. - Твой друг шутник, да? – спрашивает она, глядя мне в глаза и улыбаясь. - Типа того, - усмехаюсь я. - Так что, у тебя есть имя? - Серджио, - я дотрагиваюсь ладонью до ее руки, невольно замечая, какая она красивая. – А это – Том. Она поворачивается к нему, он берет ее руку прежде, чем она успевает ее протянуть и касается ее пальцев блестящими влажными губами. - Выпьешь с нами, Дани Калифорния? - Почему нет? Только позову подругу. Она машет рукой, и через мгновение к нам присоединяется вторая блондинка, вид туго обтянутой футболкой груди которой заставляет челюсть Тома отвиснуть настолько, что даже мне становится стыдно. Ее зовут Мэдисон и минуту спустя она уже засовывает свой розовый язык Тому в ухо. Дани Калифорния пододвигает ко мне поближе один из барных стульев, забирается на него, опрокидывает два шота бурбона подряд и смотрит на меня прищурившись. - Дай угадаю, ты – актер? – говорит, она, наконец. Я смеюсь. - Да ладно, я клянусь, я видела тебя в одном из этих психоделических британских шоу. - Нет, это был не я. Я - музыкант. - Так вот оно что! Значит, я видела тебя на МТВ? Я только пожимаю плечами. - Чем вы занимаетесь здесь, в Сан Франциско? Гастроли? - Нет, мы пишем альбом. - Альбом? Надо же! - Ага. Третий по счету. - Оу вау. Как круто. Ты сам пишешь песни? - Ага. - Ты - вокалист? - Нет, я – гитарист. - А кто поет? - Он, - я киваю в сторону Тома, поглощенного ее подругой. - Он? – она сдвигает брови. – Я думала такие парни хороши только в одном и даже в этом – только на один разок. - О, ты не поверишь. Тебе стоит послушать его. Когда он поет, на сцене или в студии, он совсем другой, не такой... он… как Моррисон или Джаггер. Он невероятный, совершенно сбивающий с ног. - Да ты влюблен в него. - С чего ты взяла? - Я шучу, - произносит она, смахнув волосы с лица. – Ты влюблен в музыку, а он – твой любимый инструмент. Я хочу объяснить ей насколько она права, но не успеваю, потому что позади меня начинается какая-то возня. У Мэдисон звонит телефон. Это няня, ей срочно нужно уходить, у ее сына поднялась температура. Она смотрит на Тома хлопая глазами, видимо ожидая, что он предложит вызвать ей такси или попросит номер ее телефона, но он уже забыл о ней, переключив свое внимание на бутылку с бурбоном. - Я заинтригована, - произносит Дани, проводив подружку до дверей. – Том, ты слышишь, я очень заинтригована. Твой друг Серджио тут говорит, что ты чуть ли не музыкальное божество, а я вот что-то не могу поверить в то, что за этой… мм… внешностью парня из секты Мэнсона может скрываться демон рок-н-ролла. Том фыркает. Это тот особенный звук, что-то типа его боевого клича, который обозначает что он более не несет никакой ответственности за все, что случится дальше. Я пытаюсь поймать его руку, успокоить его, предложить ему кокса и шлюх в безопасном пространстве нашей гостиницы, но уже поздно. - Не можешь поверить? Так поехали с нами в студию и я спою для тебя, Дани Калифорния. Она смотрит на него прищурившись, потом приобнимает меня за плечо и говорит: - Ну что, Серж, мы примем вызов от мистера Рок Звезды? Я хочу отвести Тома в сторону и объяснить почему нам не следует везти девушку из бара на студию в одиннадцать вечера, но Дани уже вызывает такси, а Том расплачивается за бурбон достав кошелек из кармана моей куртки, и все чему я хочу возразить как-то само по себе становится совершенно неизбежно и даже вполне логично и правильно. Том хочет поехать в студию. Плевать, что он в нули, плевать, что он делает это на спор, главное он делает это и делает потому, что хочет произвести на кого-то впечатление, и этот кто-то – девушка из бара. А когда Том хочет произвести впечатление на девушку, он – лучшая из версий себя. Такси тормозит у дверей, я вижу как свет фар скользнул по черной мостовой, мы выходим на улицу. Ветер усилился, накрапывает дождь. Дани Калифорния забирается вперед, оставив меня наедине с Томом полумраке заднего сидения. - Ты ведь не обидишься, если я трахну ее? – шепчет он в темноте. – А потом ты. Просто эта ее подружка, она так терлась об меня своим задом, а потом свалила. У меня нахрен яйца уже синие. Я закрываю глаза. Черт, я знал. - Тебе придется спеть ей что-то, ты же понимаешь. - Ну и спою. - А капелла? - Чё? - Без музыки. - Как без музыки? Я думал, ты мне сыграешь? - Том, это твое пари. - Черт, Серж, нет. Так не пойдет. Ты же знаешь, я нихрена не умею играть. - Ну вот и потренируешься. - Серж, тебе обязательно все портить сейчас? - Ладно ладно. Только я выберу песню. Он зажимает мое лицо в потных ладонях и смачно целует меня в губы. Не засасывает, а просто чмокает, влажно и горячо. - Спасибо тебе, Серж. Ты мой бро. Бро… я стираю с лица его сладкие липкие слюни. - Мальчики, - говорит Дани, повернувшись к нам с переднего сидения. – А мы не хотим разбавить вечеринку чем-нибудь таким, рок-н-ролльным? Машина тормозит на светофоре и я впервые вижу лицо Дани в свете фонарей. Она не молода. Сквозь золото калифорнийского загара на ее коже проступает сероватый окрас ночного жителя, такой, как бывает у Тома в конце тура. - Это чем? – просовывает голову между сидений Том. - Я не знаю, как это называют там, откуда родом вы, но здесь, в Калифорнии, мы зовем это Белой Девушкой… из Сити. Она шмыгает носом. Я вспоминаю Тома под коксом в общественном месте и мне хочется ударить ее. - Ооо, she’s a lover, baby and a fighter. Мы называем это кокс, крошка. Чарли. Коу-кейн. Блоу. И да-да-да. Да, ведь, Серж? Он сжимает мою руку на сидении. Водила трогается и делает резкий поворот направо, от чего Тома бросает прямо на меня и он как будто нарочно не спешит отодвигаться. Он знает, он, сука, знает про меня все, на секунду думаю я, и тут же смеюсь надо собой. - Серж, ты знаешь, что будет, если потереть член коксом? Ох, Серж, можно трахаться часами… Да, детка, мы с Серджио в теме, - добавляет он, перегнувшись через сидение. - Вот это хороший мальчик, - отвечает Дани, забирая из его руки пригоршню Франклинов. – Теперь я могу поверить, что ты рокер. Американка называет водителю еще один адрес, за этим следует еще один резкий поворот, еще одно прикосновение его бедра к моему, запах его волос, под вечер скатавшихся в тонкие липнущие ко лбу прядки. Когда мы снова выехали на прямую улицу, я перегибаюсь через него, тяну за ремень и со щелчком пристегиваю его. - Это чё? - Да ты задолбал уже врезаться в меня на поворотах. - Да ладно тебе, - надувает губу Том. Он хочет сказать что-то еще, без сомнения обидное и глупое, он машина тормозит возле какого-то невзрачного дома, и наша попутчица выпархивает наружу прежде, чем один из нас успевает сообразить, что вообще происходит. - Думаешь, она кинет нас на бабки и свалит? – озвучивает мои мысли Том. - А ты посмотри на нас, - я киваю в сторону зеркала заднего вида, где отражаются наши лица, мое – угрюмое и Тома, лыбящееся от уха до уха. – Ты б не сбежал от таких? Том ржет, больно шлепнув меня по бедру. - Говори за себя, Серджио. Через минуту ожидания я на полном серьезе начинаю думать о том, что американка развела нас как двух деревенских дурачков на деньги, но тут она появляется вновь, запрыгивает в машину и улыбаясь, подмигивает. - Думали, я вас кинула, мальчики? - Нет, - в один голос мычим мы с Томом, качая головами. – Что ты. *** Когда я отпираю ключом дверь студии, у меня в голове роится целый миллион причин, почему стоит повернуть назад и не заходить внутрь, отвезти этих двоих, Тома и Дани, в данный момент до хрипоты спорящих о том, кто круче Дре или Сайпрес Хилл, в отель, исполнить свою роль аккомпаниатора и уснуть в своем номере, убаюканным телеком и марихуаной. Но я думаю про утро, про то, как мне придется зайти в номер Тома, перешагивая через коробки от пиццы, пустые бутылки и переполненные пепельницы, как придется выгнать Дени, заставить его пойти в душ, влить в него литр кофе и каким-то чудом распалить в нем тот огонь, без которого все вообще бессмысленно и невозможно. - Вау, - протягивает Дени, когда я включаю свет. – Ребят, это точно студия… звукозаписи? - А что? - Ну просто… тут диван такой. Том ржет. Я оглядываюсь по сторонам. - Порно, Серж. Порнография. Фильмы для взрослых, понимаешь? Я часто хлопаю глазами. Том подходит к дивану и начинает со стонам двигать бедрами, имитируя догги стайл. И тут до меня доходит. Конечно, диван. И год просмотра хардкор порнухи. Одна ассоциация. Мы проходим дальше, в устланный коврами темный зал с низким потолком и стенами, покрытыми тяжелыми звукоизолирующими панелями. Дани бросает сумку на пол и подходит к стойкам с моими гитарами, она водит кончиком пальца по струнам, вызывая нежный нервный рокот, который тут же впитывается в стены и пол. Я рассматриваю ее длинные обутые в убитые красные конверсы ноги и маленькую задницу, обтянутую коротким черным платьем. Том приземляется на пол, прихватив с собой какой-то журнал из соседней комнаты. Он раскатывает дорожки. Я достаю из шкафа бутылку рома, которую планировал открыть и выпить в день, когда мы закончим запись. Думаю, ничего страшного, вряд ли это плохая примета, особенно учитывая, что за три дня на студии у нас нет и минуты нормального материала. Дани садится на пол возле Тома скрестив ноги так, что мне видно уголок ее прозрачных черных трусиков. Мне кажется, она делает это нарочно. Я включаю музыку, потом откупориваю ром и делаю большой глоток, потом передаю бутылку по кругу. - Садись, - она похлопывает по ковру рядом с собой и я оказываюсь между ней и жадно втягивающим в себя кокс Томом. Дани закуривает и откидывается на локтях назад. - Ну что, мальчики, развлекайте меня. Вы обещали, - шепчет она, будто обращаясь ко мне одному. - Да, да, Серж, ты выбрал мне песню? – почти кричит мне в другое ухо Том. Я забираю из его рук свернутого в трубочку двадцатку (God Save the Queen и Тома за его упрямый патриотизм даже в мелочах), склоняюсь над журналом и вдыхаю. Сначала, как всегда от кокса, я чувствую только резь к глазах, потом наступает ощущение стоматологической анестезии, и только потом приходит оно, то самое состояние, за что весь мир полюбил кокаин – чувство собственной невъебической значимости. И еще мне охота курить. Я обмакиваю кончик сигареты в порошок и прикуриваю, глубоко затянувшись. Я смотрю на Тома, на его пухлые губы и капельки пота, проступившие на лбу. Тыльной стороной ладони я провожу рукой по его волосам, заправляю их за ухо. Мои прикосновения никогда не вызывают у него отторжения, он всегда рад моим рукам, вот и сейчас, он, улыбаясь, выгибается вперед и чмокает меня в уголок губ. Для него это ничего не значит, физический контакт. Я позволяю влажному следу его поцелуя высохнуть на своей коже. Интересно, я когда-нибудь привыкну к тому, что он рядом? И что ему плевать? Я делаю большой глоток рома и понимаюсь на ноги. Том и Дани бессвязно спорят о каком-то дерьме, Том проигрывает. - Так, блять, - слышу я собственный голос. – Начнем это безобразие. Я беру гитару, округлую и гладкую, акустическую Гибсон Хаммингберд, и сажусь на табуретку. - Что играем? – спрашивает Том, подпрыгивая от нетерпения возле меня и без конца поправляя свои дурацкие волосы. – Только не Riders of the Storm, я тебя по-хорошему прошу. Я жалею, что эта мысль не пришла мне в голову раньше. Я хочу эту песню его голосом, пьяным и охрипшим и полным этой его новой темной глубины, которую я никогда не замечал в нем раньше. Я столько всего хочу, что мне приходится отвернуться. - Вот, - я протягиваю ему распечатку с текстом. – Знаешь ее? - Вроде как. Сегодня днем разучивал. - Тогда сядь сюда, - я указываю ему на табуретку возле микрофона. - Ты ж не станешь меня писать? Не в таком состоянии? - Блять, конечно нет. А хорошая идея. - Мне начинать? - Погоди, схожу отлить. В соседней комнате я колдую над кнопками пульта до тех пор, пока не врубается запись. Мне плевать, если это нельзя будет использовать. Я хочу все, что я могу получить от него, даже если это только его голос. Голос! Вернувшись в комнату, я водружаюсь на табуретку рядом. - Ты готов? - Кажется. Нет. Не знаю. Серж, я что-то нервничаю и эмоции накатывают… опять. Он хватает меня за руку горячими липкими пальцами. - Расслабься, Томми, ты звезда. - Не знаю, что со мной, давно у меня этого не было. Денни смеется, закусив губу. - Облом, когда парни говорят такое. Я снова хочу ударить ее, как она смеет сомневаться в нем, в этом моем невозможном, невероятном, прекрасном демоне. - На, - я прикуриваю ему косяк, его я тоже приберегал, правда не на финальную вечеринку, а всего лишь на ночь после запоя. – Сделай пару затяжек, отпустит. Это не нервы, это все кокс. Том послушно подносит самокрутку к губам и делает долгую затяжку. Я смотрю, как расширяются его зрачки и как дрожат кончики пальцев, когда он неловко поправляет свои отчего-то такие светлые волосы. Я глажу его по руке, он поднимает на меня свои выцветшие ирландские глаза. В этот момент он похож на Курта Кобейна на поле пластмассовых маков. Я хочу сказать, что люблю его, но не могу, даже бухим, даже под коксом, в этом Неверленде, который мы дарим друг другу этой ночью. Только в песнях. Я облизываю пересохшие губы и провожу пальцами по струнам. - Tell you something isn't right, the way I'm feeling kept me up all night, - произносит он, выдыхая голубоватую струйку дыма и проглатывая окончание. Я чувствую, как на коже, как звезды после заката, проступают крупные колючие мурашки. Он прикрывает глаза и продолжает, то и дело дотрагиваясь до своих волос, ерзая на стуле и почти покусывая холодную металлическую поверхность микрофона. К концу припева Дани встает с пола и, покусывая губы, подходит к Тому. Она подносит к его губам бутылку с рома, потом встает между его ногами, плотно прижавшись бедром у его ширинке, берет его лицо в свои руки и целует его в губы, долго и влажно. Я вижу, как он приоткрывает рот и их блестящие языки сплетаются, два оттенка розового. Его рука скользит по ее волосам, только лишь чтобы оторвать ее от себя как раз в тот момент, когда вступает его вокальная партия. - Wakey, wakey rise and shine, - успевает он, как раз вовремя, даже не успев облизать губы. Между строчками он успевает вдохнуть, глубоко и шумно, его пальцы цепляются за серебряное распятие, болтающееся у него на шее на короткой цепочке. Я чувствую, как то, что грызло и сдерживало его все эти дни понемногу отпускает хватку и уходит, впитывается в стены, как дым. Тем временем, Дани Калифорния, мягко покачивая своими калифорнийскими бедрами приближается ко мне и, обойдя меня сзади, запускает руки мне в волосы, и проводит кончиком языка по моей шеей, по тому месту, где она переходи в ключицу. Я смотрю на прикрытые подрагивающие веки Тома, на его большие беспокойные ладони и влажные искусанные губы. Наши глаза встречаются, он смотрит серьезно и как-то грустно, произнося вслух слова, которые я написал в одну из ночей, того года, который мы провели порознь, лежа рядом со спящей женщиной, на месте которой мог бы быть кто угодно. Дани кружится по комнате, стягивает с себя свое тесное платье, оставшись в гольфах кедах и трусиках. Лифчика на ней нет. Песня кончается. Я слезаю с табуретки и сажусь на ковер, Том приземляется поодаль, двадцатка и полупустая бутылка рома ходят по кругу. Дани спрашивает меня про мою гитару и еще что-то, про Дэна и работу с продюсером. Она неглупая и почти голая, но мне нужно найти предлог для того, чтобы выти из комнаты и выключить запись, прежде, чем пальцы Тома блуждающие сейчас в районе ее лодыжек доберутся до ее трусиков. Это минуты две. Я придумываю очередной предлог, телефонный звонок, и выхожу из комнаты. Мне хочется воздуха. Так бывает когда влюбляешься или напиваешься в говно – хочется воздуха и сигарет. Я выхожу на улицу, там ливень, я закуриваю стоя под козырьком. Перед глазами встает тот вечер в рок клубе, пустая курилка и пальцы, сложенные как пистолеты. Мне хочется сказать, что в этот момент я что-то понимаю, или принимаю решение, которое изменит мою жизнь. Я смеюсь, вслух. Мне плевать. Плевать на него. У меня есть та ночь, Гибсон Хаммингберд и половина косяка, а еще это чувство это сраное гребанное чувство, которое приходит в тот момент, когда мой мозг вот вот выплюнет из своих захламленных задымленных затраханных недр песню. Я делаю еще одну затяжку и выбрасываю сигарету. Когда я возвращаюсь в зал, я вижу макушку Тома, возвратно поступательно движущуюся между ног с визгом кончающей Дани Калифорния. Она все еще в конверсах и гольфах, ее длинные пшенично-розовые волосы разметало по полу, она до белизны в костяшка вцепилась пальцами в ковер. Это красиво, настолько, что я жалею, что камера в моем телефоне не сможет выхватить из темноты этот дикий момент настоящего рок-н-ролла, который возможен только потому, что у меня есть Том. Дани изгибается вперед, широко распахнув глаза, как зомби в первом кадре фильма ужасов. Том отрывает рот от ее безволосого лобка, поднимает на меня глаза и подмигивает мне, вытирая рукавом свою блестящую верхнюю губу. Стараясь не думать о местах, где бывал его рот, я прохожу мимо них и подхватываю свой Хаммингберд. Я смотрю на профиль Тома, этот его чуть задранный кверху нагловатый нос и выступающий подбородок. Тут же я чувствую ее, почти физически, эту мелодию внутри, это ощущение похоже на то, когда вот вот кончишь, но никак не получается поймать тот самый ритм. - Серж, тебя так долго не было, - произносит американка, перевернувшись на четвереньки. – Иди ко мне. - Эрм… я. - Мальчики, вы мне так нравитесь, - Дани Калифорния присаживается на краешек табуретки бесстыже раздвинув ноги. – Про Томми я беру назад все свои слова. Этот парень – инкуб. - Только, блять, волосы, сука мешают. Как назло, Серж, у нее там ни волосинки, зато я как сраный йети с этими космами. Жрал собственную шерсть, я как тот хрен из Семейки Аддамс, помнишь? Я смеюсь. Дани берет гитару из моих рук и осторожно опускает ее на пол. Потом сама опускается передо мной на колени. Я чувствую ее пальцы на пуговицах своей ширинки. Том не мигая смотрит на нас, приканчивая остатки рома. Она осторожно раскрывает пуговицы, одну за другой, как будто лопает шарики с воздухом на оберточном пластике, они поддаются ее ловким пальцам с тихим глухим щелчком. Она оттягивает вниз мои трусы, я чувствую кончик ее языка, горячий и скользящий. Я не уверен, что хочу этого, но мой член принимает решение за меня, напрягаясь в ее руках. Том подходит к нам слегка покачиваясь и за волосы отдирает от меня Дани, сразу же накрыв ее рот поцелуем, который, я готов поспорить, на вкус как тогда, на крыльце дома той девчонки из частной школы, соленый и никотиновый и абсолютно убийственный. Она засовывает руки под его рубашку и стаскивает ее через голову, не заботясь о пуговицах. Я смотрю на его бледную кожу, на изгиб шеи и эту дорожку волос уходящую от пупка вниз под джинсы. Я сглатываю и он видит это и ему совсем не стыдно. Тогда я встаю с места и иду к проигрывателю. Слава богу за спотифай, тут есть эта песня, конечно есть. Том узнает ее с первых аккордов. - Гребанный мать его Блер. Серж, кто ставит Блер на вечеринках? Он улыбается мне, облизывая губы и идет прямо к проигрывателю. - Не смей насиловать стерео, Томас Мейхем. - Ха! Он переключает трек. Я слышу звук дождя и не понимаю откуда он, во сне или на яву. - Riders on the storm, - хрипло поет Том, пока Дани Калифорния стаскивает с него штаны. Я не совсем понимаю, к чему все идет, но картинка складывается в идеальный паззл, когда она встает на четвереньки, повернувшись задницей к Тому и обхватывает губами мой член. - Into this house we're born, Into this world we're thrown, - хрипит Том и резко входит в нее, не отрывая от меня глаз. Она почти проглатывает мой член, потом замирает, позволяя Тому выбрать ритм. Он движется медленно и глубоко, в такт песне. Я слышу звук с которым они бьются друг об друга, он мерзкий и возбуждающий одновременно, как и все, что связано с Томом. Сначала мне хочется отвести глаза, но он держит мой взгляд, не отпускает меня. Я стараюсь смотреть только на него, не глядеть на разделяющую нас изогнутую спину американки, покрытую узором олдскульных татуировок с сердцами, русалками и матросами. Я вижу только Тома, я смотрю на его верхнюю губу, пухлую и красную, на огромный розовый язык, который он то и дело вываливает наружу, на капельки поты проступающие на его груди, на его плечи и волосы, прилипшие к лицу. Мой взгляд спускается ниже, туда, где соприкасаются их тела. В этот момент я будто чувствую горячую влажную тьму в голове и в теле, будто я это он, а он – это я. Тогда я проваливаюсь в нее и оказываюсь на другой стороне, в спальне чужих родителей, когда его пальцы скользят по моей коже, когда его всего начинает коратить, будто там, внутри моего рта, электричество. Песня звучит по кругу, десятый раз. Я вижу как сжимается его живот, как закатываются глаза. Я не знаю как, но в тот же самым момент, я ощущаю его рот, закрывшийся вокруг головки моего члена. Я знаю, что это не он, что он даже не дотрагивается до меня. Но еще я знаю обратное. Дальше нет ничего кроме глубокой уютной тьмы, голоса и звука дождя. *** Когда я просыпаюсь, в окнах уже брезжит серый осенний свет. Мне холодно, спина совсем одеревенела. Приподнявшись, я вижу, Тома. Он спит, повернувшись ко мне задницей, его голова покоится где-то в районе моего пупка. Его белая спина покрыта созвездием родинок, я смотрю на них прищурившись, этот знакомый узор. В этот момент я вспоминаю где мы. Я подкладываю ему под голову свою куртку, натягиваю штаны и футболку и иду искать Дани, но ее нигде нет, как ни нет ни наших телефонов и моего кошелька, а еще одной из гитар, самой дорогой и не моей. Я смеюсь, отчего-то, сам не знаю от чего. Том открывает глаза и приподнимается на локтях, часто моргая. - Что случилось? - Эта девчонка, она обнесла нас. - Правда? – он косо улыбается. – Так нам и надо, Серж. Иди сюда, давай спать. Я послушно ложусь с ним рядом. Он укладывает голову мне на руку и закрывает глаза. Его веки дрожат, я знаю, что он не спит. Я придвигаюсь к нему чуть ближе, так, что мы почти дотрагиваемся друг до друга. Он делает движение навстречу, потом переворачивает меня на спину и ложится на меня сверху, придавливая всем своим весом. - Ты раздавишь меня, Мейхем. Он только улыбается и, не открывая глаз, накрывает мой рот своим, ведет языком по моим губам, пока я не открываю рот и не впускаю его внутрь. Его губы на вкус на пепел. Когда он отрывается от меня, я смотрю на него. Я видел его голым сто тысяч раз. Я видел как он бесстыже трахается, как часами сидит с нинтендо на унитазе или лежит в ванной не заперев дверь, как по утрам встает и бродит по номеру в гостинице голый и злой с полувставшим членом в руке. Но это в первый раз за эти одиннадцать лет, когда Том голый со мной и для меня. Его пальцы спускаются вниз к пуговицам моей ширинки, я чувствую его член, лениво трущийся о мое бедро. Мне кажется, что я сейчас умру, что этого не может быть, никак, не в этой жизни. И этого нет. Потому что через секунду его тело становится мягким и тяжелым и он снова спит, устроившись у меня на плече. Я смотрю на его спящее лицо, обвожу кончиком пальца его губы и целую в уголок глаза. Потом встаю, снимаю с дивана покрывало и накрываю его, занюхиваю остатки кокса (спасибо, Дани Калифорния не посчитала свернутую двадцатку за настоящие деньги), беру Хаммингберд, включаю диктофон и сажусь на табуретку. К тому моменту, как в одиннадцать утра на студию приходят парни, у меня уже есть песня и она точно войдет в этот чертов альбом. Я бужу Тома, кормлю его едой из Макдоналдса, мы пьем банку тепловатого пива, напополам. Потом я протягиваю ему листок с текстом, он пробегает по нему глазами. - Когда ты успел? - Ночью. - Не ври, ты отрубился сразу после того, как Дани Калифорния раскрыла твою чакру. - А вы? - Мы продолжили вечеринку, конечно же. Так когда? - Ну, под утро. Он смотрит на меня, теребя крест у себя на шее. - Вот это уже больше похоже на правду. - М-хмм. - А мне нравится. - Что именно? - Вот этот кусок. - Какой? - Припев. Это, ведь, припев? Вот эта корявая буква обозначает? - Ага. Погоди. Я беру Хаммингберд и перебираю струны. - I want your touch. Oh how I want you, far too much, - хрипло произносит Том, не сводя с меня глаз. – А на вот эти штуки, которые в скобках, давай пригласим какую-нибудь горячую телочку, пусть споет. А потом завалим ее? А, Серджио? Секс, драгс, рок-н-ролл!