зарисовки

В который раз глотаешь слёзы, стоя перед зеркалом, и промазываешь разбитую и саднящую губу. Руки трясутся, как у полоумной, ты мысленно приказываешь им перестать, делаешь над собой усилие и растираешь ватной палочкой йод; шипишь, куксишься, закусываешь губы и снова шипишь. Больно. Шрамы тебя не красят, но без них совсем уж на себя не похожа. Тыкаешь пальцем в пузырь над губой и охаешь от неожиданной боли и даже какое-то удовольствие от этого ловишь, потому что смогла. Отстояла себя, высказала отчиму всё, чего раньше боялась даже за спиной произнести, пока никто не слышит. Ну и подрались. Он полез на тебя, потому что нервный, как черт, ты – потому что надоело терпеть его необоснованную ярость, ломающую тебя, как цунами – соломенные домики. Долго на себя не смотришь, потому что тошно видеть себя такой изломанной и побитой, как дворовая собака. И Чонгуку в лицо не показываешься, хотя он пытается добраться до тебя через дверь, кричит, чтобы пустила, бортует дерево плечом и нелестно ругается на отца своего, у которого вместо мозгов «херова куча говна». Когда ты выныриваешь из комнаты за водой, молясь всем богам остаться не замеченной, Чонгук тут как тут и ловит тебя за плечо, разворачивая к себе лицом и вжимая в стальную грудь. Шепчет что-то там, чего ты разобрать не можешь, потому что сердцебиение его сумасшедшее слушаешь и давишь спазмы в глотке. Они вроде одна семья, а совсем друг на друга не похожи – один, тот что постарше, совсем как шторм, Чонгук же похож на штиль. И тебе спокойно в нём, в его крепких руках. Чувствуешь его горячие губы на макушке и совсем забываешь, как дышать. С тобой он всегда такой: слишком нежный, слишком любящий... просто слишком. И если бы тебе дали выбрать, остаться ли с Чонгуком и синяками по всему лицу, или же перестать зализывать их каждый раз, как битая кошка лижет свои раны, но без чонгуковых крепких рук, ты бы выбрала первое. Несомненно.