Золотое время

      Многие в детстве мечтают обладать суперсилами, чтобы совершать подвиги, которые, кроме осознания приносимой пользы человечеству, сулят герою известность, почёт и уважение. Не стоит забывать и о денежном вознаграждении, что предоставляет город своим бравым защитникам. Вот только мало кто из обычных людей знает, сколько на самом деле имеется подводных камней в карьере супергероя. Сколько мы не видим, отвлекаясь на яркую манящую обертку, что нам заботливо подсовывают художники, вдохновленные храбрыми поступками стражей закона. А ведь то, что обычно показывают в комиксах и фильмах, не всегда соответствует реальности. Между сражениями с преступностью бывают и периоды затишья. И тогда герою приходится долго ждать, часами простаивая на своём посту, пока его помощь вновь не понадобится.       Крыша небоскреба — самое удобное место для наблюдений за городом, если конечно грамотно выбрать точку, с которой открывается вид на улицы. Если использовать специальную систему и перемещаться вдоль парапета по часам, то можно заметить практически все, что происходит там — далеко внизу, где копошатся люди, снующие туда-сюда по своим неведомым делам. И среди шума машин и гомона толпы только настоящий герой сможет услышать крики о помощи или вой сирен. Кто-то полагается на полицейские сводки, а кто-то лишь на свой сверхчувствительный слух, растворяясь в многоголосой песне вечно бодрствующего Нью-Йорка и понимая его гармонию, как звук собственного сердца.       Грач — именно такой герой. Он старой закалки. Из тех немногих «одаренных» силой, что до сих пор скрывают свою внешность за плотной маской, в которой есть только прорези для глаз. Грач не болтает о своей личной жизни в передачах по телевизору, не привлекает к себе внимания и вообще старается держаться от скопления журналистов подальше. Он одевается во все чёрное, не носит плащ и игнорирует любые аспекты, которые связывают его с другими героями, хотя сам не раз становился учителем для «особенных». У него есть свой особый стиль. И многие горожане считают его за такую вольность хулиганом, а то и злодеем — за бескомпромиссность к преступникам. Он разбирается со всем дерьмом, что ему то и дело подкидывает вселенная, со всей холодностью стального клинка. Его самодостаточность не позволяет сожалеть. Надеяться. Сомневаться. Он просто делает свою работу. И это ему безумно нравится.       Грач бесстрашно сидит на краю парапета, спустив ноги в сторону улицы. Далеко внизу кипит жизнь большого города. С высоты птичьего полета её можно сравнить с суетливостью огромного муравейника. Толпы людей — офисные работники — разбредаются по своим квартиркам, прячась за толстыми стенами, хотя солнце еще высоко. Один за другим закрываются маленькие магазинчики, но супермаркеты лишь ожидают очередного наплыва покупателей. Автомобили стоят в пробках и гудят, водители ругаются, зазывалы надрывают глотки, объявляя об очередном анонсе. Нью-Йорк издает свой нормальный шум. Его обычный фон не нарушают тревожные нотки опасности. Поэтому Грач абсолютно спокоен. Он ждёт особого знака — момента, чтобы начать действовать. Но ничего не происходит. Ни спустя минуту, ни спустя час.       Грач точит свою любимую катану. Медленно, со знанием дела и с терпением, сравнимым лишь с непоколебимостью гранитной скалы. Он водит по лезвию точильным камнем, ставя его под особым углом, чтобы не повредить ковку и довести до совершенства остроту своего верного оружия. Движения Грача вымерены и доведены до автоматизма. Сыпятся искры. Звенит сталь. И Грач слушает пение катаны, настраивается на ее волну. Он полностью сосредотачивается на своей работе, при этом не забывая о возложенной на него миссии, чтобы не упустить момент, когда его чутье сообщит о новом преступлении. Однако вместо сигнала тревоги слышит за спиной легкое шуршание, а потом тихие шаги. Но недостаточно тихие.       — Зачем ты сюда пришла? Я тебя не звал, — сухо говорит Грач, даже не оборачиваясь. Ему этого и не нужно. Он узнает «своих» по походке, пользуясь каталогом личного опыта и делая определенные умозаключения по особым, только ему известным признакам. У него очень чуткий слух и хорошая память. Он определяет лишь по шагам, что позади него девушка. Что её левая нога совсем чуточку длиннее правой. Что при ходьбе она стучит пятками, даже когда на ней сапоги без каблука, обязательные для «униформы» супергероев. Грач криво ухмыляется под маской, насколько ему позволяют боевые шрамы. Он когда-то давно отучал девушку от такой грубой походки, но так и не смог её переупрямить.       — Иволга, ты так топаешь, что тебя можно услышать на другом конце Нью-Йорка.       — А ты все такой же гостеприимный, Грач. И такой же галантный. Можно было и просто поздороваться, — доносится ему ответ, насквозь пропитанный иронией.       Грач всё же отвлекается от своей работы и спускается с парапета, как с насеста. И лишь затем уделяет внимание девушке. Иволга смотрит на него снизу вверх, по-птичьи чуть наклонив голову набок. Всклоченная, маленькая и дерзкая, как воробушек, которому не досталось положенной крошки. Одним словом — птичка, а не защитница отечества. Её нельзя назвать красивой. Да и сильной тоже. У неё тонкие руки и ноги, которые, впрочем, накачаны для того, чтобы давать сдачи; фигура подростка — и это в двадцать шесть лет. Люди подобного типа в любом возрасте выглядят детьми, а образ Иволги лишь подчеркивает эту особенность. Её темные короткие волосы спутаны после полета, а прическа «шапочкой» теперь больше похожа на «ежик». Желтый костюм с черными вставками, как по уставу гильдии героев, девушке совершенно не идет и делает Иволгу не устрашающей, а скорее забавной, если не знать, что в специальном поясе на юбке у нее хранится мини-арсенал.       — Это моя смотровая точка, — напоминает Грач, смотря ей прямо в глаза. В его голосе слышится легкая угроза, но злости он не испытывает. Лишь большую долю раздражения и бесконечную усталость.       — И что? Нью-Йорк-то общий, — парирует Иволга и обезоруживающе улыбается, показывая свои мелкие зубки. Она — герой нового толка. У неё совсем тоненькая маска, почти не скрывающая её внешность и личность. Когда-то она даже говорила свое настоящее имя Грачу, но тот его благополучно забыл, привыкнув величать девушку исключительно Иволгой.       — Чего ты тогда от меня хочешь? — сдается в итоге он, понимая, что от него так просто не отвяжутся.       — Да ничего в принципе, — пожимает плечами Иволга, продолжая как ни в чем не бывало улыбаться. — День уже заканчивается. И скоро наступит моя смена. Но я пришла чуть пораньше, чтобы разведать обстановку на новом для себя участке. Не знала, что ты до сих пор занимаешься патрулированием. Но… разве у тебя еще не отозвали лицензию героя за нарушения устава? Насколько я слышала, люди из совета жаловались на то, что некоторые преступники у тебя даже не доживают до суда. И их привозят по частям: голова в одном мешке, а тело — в другом.       — Я до сих пор в деле, хотя многие бы поставили на мне крест, если бы могли. Но ты забываешь, что педофилы и маньяки не исправляются. Меня до сих пор не замели в кутузку лишь потому, что я быстро избавляюсь от подобного мусора, если застаю на месте преступления. Какая экономия времени и бюджета страны. Только посмотри — не надо извергов кормить, а потом отправлять на электрический стул. — Грач хрипло смеется, точно каркает, но потом спохватывается и настораживается. — Стоп. Надеешься, что я тебе освобожу теплое местечко на смотровой? Значит, очень ошибаешься. У тебя ещё кишка тонка со мной тягаться.       — А я и не собиралась, — успокаивающе разводит руками Иволга. — Мне просто захотелось с тобой поговорить. О прошлом. О том, что было до того, как все действия супергероев стали достоянием общественности. До того, как нам пришлось подчиниться кодексу и начать работать по часам. Я никогда раньше не занималась подвигами по ночам. А теперь пришлось научиться. Тебе не кажется это… несправедливым?       — Ага, слышал я о твоих методах работы. Умение летать и хорошо обращаться с огнестрельным оружием научило тебя еще и красиво «петь». Вот только успокоить словами можно не каждого, — ворчит Грач, так как ему ненароком «наступили» на больное место. — Смешно, как правительство любит все упорядочивать. Герои — теперь государственная организация, как и полиция. Те же смены, то же патрулирование, только отбор более строгий, чем в академии. И основывается он больше на суперсилах. Раньше мы были предоставлены сами себе и без чужого вмешательства выбирали, что нам можно делать и чего нельзя. А теперь все подвергается строгому учету и контролю. Даже размер маски и покрой костюма. Жаль только, что преступность никогда не дремлет и не придерживается особых правил. Она, в отличие от нас, не ограничена строгими рамками закона. Думаешь, что это несправедливо? Нет? Придется привыкать. Но раньше было совсем по-другому.       Солнце медленно опускается, словно оно тоже устало за часы беспрерывной работы и было не совсем уверено в том, что путешествие за горизонт стоит таких усилий. День неторопливо завершается, приглашая на свое место ночь. Последние лучи ласково скользят по засыпающему пейзажу, будто прикосновение заботливого любовника. Подобного зрелища не увидишь больше нигде в мире. Только тут. Над улицами большого города, где густой смог от тысяч машин преломляет свет так, что он кажется ярким и насыщенным — почти оранжевым, составляя особую палитру волшебных оттенков облаков, окрашивая их в различные цвета: от светло-желтого до багряного цвета. Солнце садится как раз между двумя небоскребами — они чуть выше того, на крыше которого расположились герои. Лучи отражаются от белых стен, от многочисленных стекол и режут воспаленные глаза Грача. Именно поэтому на них наворачиваются слезы, когда старый герой говорит о том, что было до новых законов и революционных идей. До того, как ему самому подрезали крылья и научили подчиняться, почти приручив. Но не до конца. И это незаметно сквозит в его словах, врывается в само повествование, подхватывает на волне вдохновения и уносит в прошлое — в те дни, когда все было по-другому.       Грач переводит взгляд на Иволгу. Она тоже смотрит на закат, но совсем иначе, чем он — с одухотворенным выражением лица, будто видя за горизонтом нечто необыкновенное и чудесное. Словно далекие картины чужих подвигов проносятся перед её глазами во время рассказа. Тонкие брови девушки приподнимаются от удивления, а рот принимает форму аккуратной буквы «о». Иволга в этот момент походит на только недавно оперившегося птенца, но уже готового пуститься в первый полет. Грач вспоминает, что когда-то сам был таким — восторженным и наполненным огнем справедливости. Но это было до того, как его суперсилы стали стремительно убывать. До того, как суставы начали болеть.       Раньше Грач без раздумий бросался под пули, а теперь же его тело мстит ему за каждую пережитую рану, за каждый шрам. Герои слишком быстро растрачивают свои ресурсы на других, сгорают раньше положенного, не заботясь о своем будущем и ставя в приоритет чужие жизни. А ведь когда-то Грач не прятал своего лица и одевался в одежды цвета угасающего заката. Раньше его называли Фениксом. Когда-то в прошлой жизни. Теперь же он почти обычный человек, отягощенный ненужными знаниями и умениями, но до сих пор умеющий зажигать в сердцах юных героев искру вдохновения.       Клички даются и берутся не просто так. Они отражают внутреннюю суть героя, его состояние или внешность. В Граче всегда было что-то птичье. У него узкое вытянутое лицо с резким профилем. Орлиный нос, форму которого не может скрыть ни одна маска. Круглые совиные глаза. Их острый, словно бритва взгляд невозможно выдержать. Даже в повадках его сквозит что-то нечеловеческое, пернатое. Вот только если годы назад его осанка напоминала гордую стать орла, то теперь он сутулится и глубже запахивается в траурные цвета, пряча под ними свою раннюю седину и морщины. А ведь ему столько всего нужно поведать подрастающему поколению… но редко кто хочет выслушать старика. Иволга — одна из тех немногих, кто еще может выдержать его тяжелый характер. И единственная, кто приходит за советами и историями просто так.       — А ведь ты когда-то была моей напарницей… — вспоминает Грач между описаниями былых свершений.       — Да, но тогда я носила совсем другое имя и униформу, — подтверждает Иволга, смотря на своего собеседника с интересом и искоса. — Ты сам мне их дал.       — Это уж точно. А еще у тебя тогда был приличный костюм. Не то что теперь — тряпки. Такое впечатление, будто ты считаешь, что чем меньше на тебе одежды, тем ты круче, — говорит он, намекая на глубокий вырез на груди девушки. — Оголение не принесет тебе пользы, в отличие от хорошего бронежилета.       — Это мой стиль. Вдобавок правила меня вынуждают носить подобное, — заверяет его девушка, впрочем, без особого успеха.       — Скажешь потом шальной пуле, что твой стиль тебя запрещает убивать, — скалится Грач. — Всегда есть обходные пути. Ну, на крайний случай можно под форму запихать несколько вкладок из баллистической ткани со стальными пластинами*.       — Любишь же ты всех учить да наставлять, — качает головой Иволга.       — Герои обычно не доживают до старости. Злодеи стараются не дать нам задерживаться на этом свете. Сейчас, когда все стало намного сложнее, чем прежде, приходится выкручиваться и хитрить. Искать варианты, — объясняет Грач как может. Как умеет.       — Если тебе все не нравится в новых порядках, то почему не уйдешь? — в конце концов, не выдерживает девушка. — Сидел бы сейчас дома на заслуженной пенсии. Или отправился бы на рыбалку, как всегда того хотел. Купил бы яхту, отправился на покой…       Иволга хочет сказать что-то еще, но её грубо перебивают. Кажется, будто Грач выплескивает наболевшее, отравляющую правду, съедавшую его изнутри.       — Геройство на самом деле не работа. Это призвание. К тому же я давно спустил свой пенсионный фонд на коллекцию холодного оружия. И ничуть не жалею. У меня была надежда на спокойную старость, но без моего вмешательства наша организация загнется. Слишком мало осталось тех, кто вкладывает душу в свое дело. Тех, кто еще помнит, ради чего вообще создавался союз героев. И ради чего умирали наши предшественники.       Когда Грач вдруг резко замолкает, Иволга тоже ничего не говорит. Она понимает, что её слова ничего не изменят. Их нужно просто принять. Точно так же, когда годы назад они приняли гибель своих ветеранов. Её задумчивое молчание становится давящим — неким антиподом шума, что заглушает даже обычные уличные звуки, делая их незаметными и несуразными. Некоторое время герои просто смотрят вдаль. В никуда. Грач видит свое прошлое, а Иволга — будущее. У них совершенно разные пути, но в этой точки истории они вновь сошлись. Для чего?       Иволга стыдится своих предположений и глядит уже совсем по-иному на выпрямившегося в полный рост Грача. В нем пока ощущается былая мощь и сила, но все это напускное и искусственное, как попытки визажиста приукрасить мертвеца. Подобное видно, если заглянуть под толстую скорлупу тщательно подобранного образа, из-за которого забываешь, что под маской героя всегда находится человек. Девушке нестерпимо хочется обнять Грача. Сказать ему, что еще не все потеряно. Что он замечательный наставник, без которого нельзя обойтись. Что он именно тот, кто подталкивает и направляет молодежь. Но обнять Грача не проще, чем поймать лунный луч. Не потому, что старый герой нематериален, а потому что это было бы неправильно. Есть те, кого можно обнимать. А Грача нельзя. Никак. Но очень хочется.       Иволга медлит несколько мгновений, обдумывая и взвешивая все «за» и «против», а потом вдруг сжимает кулак и поднимает согнутую в локте руку, будто желая померяться силой со своим наставником. В её позе читается решимость и непоколебимость. На губах девушки играет улыбка, но глаза у нее как никогда серьезны. Все же это нелегкий шаг — идти против принятых норм и системы. Но ради старого друга можно покривить душой. Ведь он сам никогда не попросит о помощи, никогда не покажет, что ему требуется поддержка. Иволга мало что знает о настоящей личности Грача, но понимает его натуру. Он не сможет отказаться от её предложения потому, что это вопрос чести. И Иволга пользуется моментом:       — А не хочешь вновь работать вместе? Да, иметь напарника запрещено, но нигде в сводах кодекса не написано, что супергероям нельзя объединяться для определенных миссий.       — Собираешься нарушить правила? — усмехается Грач, ощущая, как теплеет на душе от вида маленькой, но жесткой Иволги, упорно стоящей на своем.       — У меня хороший учитель, который как-то сказал, что всегда можно найти лазейки в законе. Особенно, если он не совсем справедлив к тем, кто его охраняет. Так ты согласен или мне придется торчать тут до утра? Только учти, у меня уже рука устала.       А девушка действительно ждет от наставника ответного жеста. Если он согласится, то знак дружбы скрепит их договоренность о сотрудничестве. Грач делает шаг вперед, поднимает руку и скрещивает её с рукой Иволги. Жест силы. Знак победы над обстоятельствами.       — Золотое было время, — просто говорит Грач.       — Ты ошибаешься. Время героев только начинается. Вот только они сами уже не те, что были раньше, — подсказывает Иволга.       — Хуже? — предполагает старый герой.       — Лучше, — заявляет новый.       Над Нью-Йорком окончательно догорает закат. Солнце будто бы специально медлит, чтобы подглядеть за сценой, что разворачивается на крыше одного из небоскребов, но его все равно тащит за горизонт до тех пор, пока последние лучи не оказываются в ловушке из облаков. Небо преображается и становится ярко-алым. Теперь облака похожи на застывшие языки пламени, которые двигаются почти незаметно для человеческого глаза. Они прекрасны, как перья гордой птицы по имени Феникс, что умирает и рождается в огне. Природный свет гаснет. Становится темнее, но ненадолго. Зажигаются искусственные лампы — огни большого города. Ведь Нью-Йорк никогда не спит. И его герои тоже.