Что-то начнется

      Три шага вперед, отчетливо цокает дождь, словно невидимая глазу капля дробится о звонкую плоскость металла. Разворот, осанка, три шага обратно против слепящего солнца фонаря, встречая лицом тучу мелких пронзающих насквозь и неожиданно теплых капель. Питер пахнет ожиданием, обнимает шорохом близкого проспекта, выливающегося из арки при ходьбе.       Сигарета, две, слабость в ногах. Я должна была прийти второй, во мне слишком много разных опрометчивых решений, чтобы делаться первой, чтобы отвечать и за себя, и за тебя. За нас. Невыговариваемое, дрожащее на языке, незаконное до непрошенности слово. Оставляю за собой право…       Гулкие выдохи арки. Грубость ветра, вырывающего из рук ворот пальто. Я никто тебе, наверное уже никто, еще пара шагов внутрь и наружу и город съест меня, упаковав между обедом и ужином еще теплым провинциальным сэндвичем. Босяцким бутербродом. Много тебе дала эта свобода, это чувство, что можешь вечно торчать под дождем, собирая лицом капли? Много она тебе дала без нее?       От брожения туда-сюда стираются границы. Размываются желания, потребности, мечты выводят по кругу заурядную канитель, где бьется минорная нота, ведущая тебя по касательной все вниз, под горочку, в распахнутые объятья истерики. Вчера все было иначе. Было сухо, что здесь редко. Час назад дождь, через час дождь, между — сухо и безоблачно. Удивительный город. Вечность гранита, ветреность неба, безбашенность приезжих в лице меня. В лице нас, дьявол, когда я уже начну поправляться на лету, когда я уже присвою себе эти руки, как возможность держать их в своих. Запомню эту растрепанную наутро голову, тонкие быстрые запястья, слишком быстрые, чтобы успеть перехватить, если она сама того не захочет. Маленькая и смертоносная как бронзовый кинжал. И она где-то там, и ее тоже размывает дождь, и ее ноги также скользят по граниту и медленно-медленно, чертовски невообразимо медленно движутся сюда. Или не движутся? Как речка…       Вчера ее шарф вился знаменем за колонной войск, а я шутила, хохотала, была в ударе, ругала ее Айседорой, а она отфыркивалась моим образом жизни. Я обещала не писать стихов, снова ругалась, отказывалась иметь хоть какое-то сходство с Есениным, смеялась, что да, я младше, и что? И кажется даже обещала не писать больше стихов. Легко. Изображала Данко и была безумно, до ломоты в руках, влюблена в это небо, гранит, мокрые блики мостовой, ее теплые пальцы, пропитанные ядом. А я и сейчас ее люблю. И не могу поверить, что все кончается, а может быть уже кончилось. Может и не было никакого неба, никаких людей, лестниц, квартир, собак и индийских кафе, и даже меня тоже не было никогда. И ее не было. Нас придумал неведомый автор. Дал каждой по собственной жизни, в которой случилось все, чему положено случаться у порядочных героев. Дети, собаки, дом, муж, работа, остеохондроз к тридцати и варикоз к пятидесяти, вечные списки покупок, вечные проводы на работу и детские уроки. Все то многое, бесценное, что и составляет простую человеческую жизнь, именуемую в простонародье счастьем. А нас просто не было никогда, понимаю я остатками разума. Ни в каких городах и вселенных такие странные создания не могли встретиться, просто потому что нас не было. Точка.       Телефон гулко пиликает в кармане, сердце ухает в пятки, руки дрожат, капли снова отбивают свое непрестанное соло по плоскости смартфона. Я все еще дергаюсь на звук, я все еще жду ответа. Словно бы он что-то изменит, этот ответ. И она присылает на все мои вопросы лишь одно слово. Слово, ничего не объясняющее, кроме того, что она существует. И вдруг становится легче.       А потом из воздуха, ветра, сшивая ткань мироздания, она вдруг материализуется в центре двора. Цокает зонт по мокрому, сердце стучит по живому. Она поднимает руку. Я снова есть. Существую. Люблю. - Я думала, ты первая здесь окажешься. - А? Да, наверное. - Наверное? - М? Где моя зажигалка, ты не знаешь? Чуть не роняет зонт. Тьма окончательно накрывает мокрый город, я додумываю ее облик по памяти, но мне так не хватает ощущений, звуков, запахов, касаний. И когда очередной раз она становится чуть ближе, я обнимаю ее, поднимая лицо к себе. - Зажигалка, - выдыхаю я в полуоткрытые губы. Секундный испуг, я знаю, он есть. Оттолкнет или притянет? Обругает или выдохнет, вышибая разом остатки моего самообладания? - Может мы домой пойдем? - отвечает она сумбурно, но где-то в глубине души я знаю. Все теперь будет хорошо. Секунду, час, день... Так ли это важно. Я чувствую себя смертницей. И все-таки жива. Пока жива.