Арена

Сэма выталкивают на арену, не особенно церемонясь. В последний момент снимают наручники и толкают в спину, он вылетает вперед и сразу натыкается взглядом на распятую фигуру брата, и как ни дико то, что он видит, его немного отпускает. Ярость, беспомощная, оттого еще более страшная, от нее темнеет в глазах и трудно дышать, отступает – Дин жив, жив. Зрители - их не видно в темноте, с ярко освещенной арены – дружно ревут, воют, кричат, но Сэму плевать на этих ублюдков, он даже не слышит, их для него просто нет. Он одним взглядом обнимает Дина, отмечая все – и новые синяки, ссадины, и то, как он похудел – все-все, и снова усилием воли забивает ярость подальше, сейчас нельзя распыляться на эмоции. В этот раз Дина распяли на стойке, похожей на высокую скамейку. Он стоит, животом упираясь в стойку, руки и ноги широко разведены, привязаны к стойке, но в целом позиция менее унизительная, чем в прошлый раз. Прошлый – лучше даже не вспоминать, Сэм отгоняет видение, упорно, но, черт – поневоле возбуждается. Стыдно, жарко, но никуда не деться от мерзенького – ну да, встало, стояло дай бог на Дина с распяленными бесстыже ногами, с заведенными назад руками, с намордником на лице, со сверкающими от бессильной злобы – и желания – глазами. Дин, Дин. Его Дин. Дин поворачивает голову в его сторону, пытаясь увидеть его, Сэм срывается с места, подбегает к стойке, прикасается рукой к обнаженному, дико напряженному Дину, и сразу же чувствует, как тот после секундной заминки, признав его, расслабляется и мычит что-то. Он опять в наморднике, и Сэм вспоминает, как орал и матерился Дин в первый раз, когда они дебютировали на этой чертовой арене. Дин был так же привязан, и пока его трахал Сэм, не переставая, поливал отборной бранью зрителей, а после этого Сэм ни разу не видел брата без этого блядского намордника, более того, его тоже снабдили такой же маской. Сэм думал все время – если бы смолчал тогда Дин – была бы у них возможность поговорить? Вероятно, нет. Они виделись только на арене. Раз в неделю, а что происходило с братом все остальное время, Сэм не знал и боялся думать об этом. Дин под его рукой расслабился, а Сэм все не мог перестать поглаживать, ласкать его – плечи, напряженную шею. До Сэма донесся особенно громкий рев: – Вставь сучке быстрее! Хватит его щупать, давай, Сэмми, трахни его! Сэм давно запомнил голоса их постоянных зрителей, он даже нарисовал себе, как может выглядеть обладатель каждого голоса и какой у него характер, что он любит, и плевать бы на характер, главное – что он может захотеть и чем это может грозить Дину. Этого – Сэм представлял толстяком слегка за сорок, неряшливым, плохо выбритым, рыжеватым, с белесыми, водянистыми глазками, любителем пивка, он хотел всегда чего попроще, никогда не просил ничего уж слишком отвязного, садистского, и Сэм почти любил его за это. Это значило, что его Сэм бы убил быстро, просто свернув ему шею. Свернет, если попадется под руку во время побега, но до этого побега еще нужно было дожить. Вот кого Сэм по-настоящему ненавидел, так это парня, судя по голосу – молодого, скорее всего, привлекательного. Когда раздавался его пресыщенный, ленивый голос, Сэм знал, что им придется нелегко. Дину придется нелегко. Именно эта мразь с блядским голосом заставила его трахнуть Дина, одновременно используя здоровенное дилдо, и Сэм помнил, как дрожал в его руках растянутый до предела Дин. Господи, как Сэм тогда не порвал его. И как было стыдно, страшно, больно – и горячо, грязно, жарко, и как стояло у него – палкой не перешибешь, а кончил так, что еле на ногах удержался. Дин… Простит ли его когда-нибудь? – Вставь уже ему! – надрывается «толстяк», ему вторит гнусавый: – Пусть сперва разогреет его малышкой Бетти. Предложение принимается одобрительным гулом, и свет над ареной, пока Сэм продолжает невозмутимо и бережно ласкать Дина, мигает два раза желтым. Это значит, что долбанные извращенцы хотят, чтобы Сэм трахнул Дина резиновым хуем, и если он попробует воспротивиться, будет только хуже. Дину будет хуже. Месяца два назад он отказался, его сперва вырубили, потом связали и заставили смотреть… Сэм не хотел вспоминать, он мечтал навсегда забыть отвратительные сцены, но их словно выжгли у него на подкорке. С тех пор он стал послушным. А Дин… Иногда Сэму казалось, что его брат подобен птице Фениксу, настолько неукротимым, неубиваемым, несгибаемым он мог быть, и как-то это сочеталось в нем со слабостью, например, к нему, Сэму. Дин отлежался и потом еще пытался поддерживать Сэма – пусть не было возможности поговорить, но он делал это – взглядами, да всем своим видом показывал – держись, мы вырвемся. Сэм берет резиновую Бетти и обильно смазывает ее - рядом со стойкой, на которой закреплен Дин, торчит ящик, в котором лежит много интересного. В том числе и смазка, и разнокалиберные подружки Бетти, и наручники, и плетки. Сэм ласково сминает в горсти выбритые яйца Дина и смазывает воспаленную, растянутую дырку, не думать, Не думать кто, нет. – Чего ты возишься? – снова орет «толстяк», – давай, ну! Вгони ему эту дуру! Лампочка под потолком предупредительно мигает желтым, и Сэм не медлит больше. Дальше тянуть нельзя. Он осторожен и просит мысленно – Дин, прости, простопростипрости, потерпи немного, я постараюсь сделать все не больно. Дин как будто слышит его и даже двигается навстречу, словно пытается насадиться на член, и зрители радостно орут: – Даааа! – Шлюха сама просит! Смотрите, как он лезет на этот хуй, твааарь, грязная, сраная шлюшка! – Давай, Сэмми! Двигай, еще, еще, даааа! – Ставки, господа! Делаем ставки… Сэм знает, что хочет сказать ему Дин, и на мгновение все вокруг расплывается от слез, но расслабляться никак нельзя, и да, я тоже тебя люблю. Сэм мерно двигает игрушкой, он старается не думать о том, почему так легко она вошла, и откуда синяки, и почему стерты запястья у Дина. Другая его рука якобы спокойно лежит на бедре Дина, изредка поглаживая его, пальцы Сэма словно рисуют невидимый узор, и Дин – его самый лучший в мире Дин – понимает. В какой-то момент – понимает, на мгновение напрягается его спина, напрягается, Дин дергает головой и тут же расслабляется снова, растекается на стойке, приглашая – давай, Сэмми. Я слушаю тебя. Сэм в первый раз за эти несколько месяцев – выдыхает. Они поговорят, нужно всего-то – несколько слов, всего несколько. Остальное – Дин поймет, дорисует, допишет сам. Зрители ревут, Сэм вгоняет в Дина искусственный хуй и пишет на его коже, рисует, букву за буквой, вопль все нарастает, до Сэма доносится: – Теперь сам! – Да! – Выеби его! – Трахни уже эту давалку, быстрее! Сэм откидывает в сторону ненужную Бетти и почти без паузы входит сам, на всю глубину, натягивает Дина на себя, чувствует, как Дин вздрагивает, слышит его тихий стон. От тонкого звука, услышанного сквозь рев зрителей, от движения, с каким Дин подается ему навстречу – на какое-то время Сэм отключается, от всех – от всего, даже от своего недописанного письма. Сэм замирает, зажмуривается даже и с бесконечной нежностью гладит Дина, по спине, по рукам, вывернутым, растянутым, по чувствительным местечкам ниже подмышек – Дин снова тихо-тихо стонет и подается к нему, прижимается, дрожит весь, с головы до ног. Доносится снова крик, Сэм не слышит, что кричат, он весь утонул в ощущениях – Дин, Дин. Дин. Бешено мигает желтым предупредительным лампочка, и это приводит в себя Сэма – снова Дин, извивается, мычит тревожно, и Сэм вспоминает и двигается, вдалбливается в Дина, и продолжает свое письмо. Пишет, вырисовывает буквы, снова и снова – несколько слов, драгоценных, важных, под крики – давай, давай, Сэмми! – и наращивает темп. Сэм чувствует, что все, все, сейчас – все, что Дин тоже на грани, нащупывает его напряженный, истекающий смазкой член и ласково обхватывает, слегка сжимает, и Дин кончает, и Сэм – за ним, он почти падает на Дина, но в последний момент удерживается на руках и только слегка прикасается к его спине. Дин напрягается, и Сэм внутренне ухмыляется. Умный, умный Дин, даже в такой момент слышит его, и когда Сэм вроде бы лаская проводит по руке Дина, до самой ладони, никто не видит, как канцелярская скрепка из руки Сэма исчезает между крепко сжатых пальцев Дина, и Сэм думает – Дин делает правильно, что не прячет ее в кулаке – а между пальцев, и, может быть – может быть – у них все получится с первого раза. Сэма уводят первым, и он не знает наверняка, удастся ли Дину сохранить скрепку, но все же надеется, что им повезет, почему бы и нет?