---

жизнь демонстрирует сащеко неровный оскал ещё в тот момент, когда девочка простенькая, в чулочках капроновых, хлопает избыточно разрощенными ресницами и шелестит, мол, «р о м о ч к а, блин, у тебя задница вся в прыщах». эдакое провинциальное личико — эдакое рядовое участие. неловкая улыбка растворяется сиюминутно — ей, ей-богу, и не такое на свете беленьком виделось. ро ма же просто смотрит безучастно на неказистую грудь, подкожную россыпь венозных сетей, синеющие кляксы чуть выше сосков, посмеивается — хрипло, с задавленной неприязнью. незавидно часто кровящие трещины на губах расползаются шире. — ты уебывай, глупенькая. поживи-ка ещё с десяточку, поживи и расскажешь, каким видится всё, ещё раз. у ро мана не жизнь, а локальное шоу тру мана. вечно чудится: сам о л е г петь научится позже, чем роман отойдёт на тот свет бандеролью. — я тебя наебал, на е бал, сечёшь, — рома стряхивает пепел олегу на брючки — аккуратные, скромные — размазывает всё ладонью от колена к бедру. на ткани льняной маячат наскальной живописью белесые, тонкие линии. — никакой девочки не было. я придумал. у олеги очень мудрая, светлая физия, а когда зрачки почти рвутся с осей глазниц — прос вет лен на я. он говорит своё будничное, — ты никуда не денешься, — а затем бьет губами ромчика точно в скулу и, для спеси помедлив, ещё и в чуть влажный, складчатый лоб. — мне, бля, нужно куда-то деваться, ну, а девочек там будет мало, — руки ловят несносные кудри, грузно тянут их от себя. глаза смурно глядят понарошку. — начнёшь ныть — голова заболит, — англичанин глотает слюну — его каждый день почти рвёт. по щекам и затылку скачет жар от стандарта проказы сердечных неврозов. гортань ромы забили гремучие змеи. фестивали встречают и слепят своей энергией. весь июнь он назло разевает рот. микрофоны хрипят в унисон. под июль олег валится навзничь с мигренью — разбивает по-детски лоб и не видит ни зги за собой. рома трёт рукавом сгустки крови под носом, долго тащит его на спине. на лице у обоих растерянность: цветущая | коченеющая.