Долгосрочный проект

Шаги отзывались от тротуара раскатами, и Отабек на секунду почувствовал себя богом — громовержцем и властителем молний, но чувство пропало, едва он перемахнул через заборчик на клумбу, и от рыхлой земли уже не пошло никакого отзвука. Он быстро глянул через плечо и подбросил локтем рюкзак — оторвался? Ночная улица тянулась, как доисторическая змея, а фонари раскрасили её в желтый так, что не понять было, где хвост, а где голова. В оба конца, впрочем, стояла тишина, типичная городская, около четырех часов пополуночи, а значит, патрульные то ли поленились бежать, то ли и вправду Отабек заметил их раньше, чем они его, потому что кто вообще высматривает вандалов в спальном районе без памятников архитектуры, а также пушкиных, лениных и иже с ними. Вандалы. Так пишут потом в газетах. «Вандалы опорочили фасад Дома культуры». А то, что он впервые с момента открытия стал выглядеть более-менее прилично с этими огненными языками по бокам от колонн — об этом не пишут, хотя любой, у кого есть глаза, скажет, что так куда лучше. Спасибо сказали бы, у города-то на ремонт денег нет, а вандал Отабек Алтын тратит на краску свои кровные. Не говоря уже о стоимости работы! Отабек проверил, плотно ли закрыта крышка, сунул баллончик сначала в пакет, а потом в рюкзак. Однажды один такой потек, фиолетовый. Отабек был ещё неопытным художником, но сразу набрался этого опыта, когда, после проведенных в ванной часов в респираторе, перчатках и с растворителем на мягкой тряпочке, рюкзак пришлось-таки выбросить к чертям, а потом ещё неделю проветривать квартиру. Сосед пообещал начистить рожу, если такое ещё раз произойдет, а соседа более мирного, чем Гоша Попович было ещё поискать. Вариант съема очень удачный, по божеской цене и недалеко от института. Потерять его не хотелось, так что Отабек старался впредь быть внимательнее, и краски с растворителями не выносил за пределы своей комнаты. — Охуеть! — сказал Юра, увидев его коллекцию первый раз. — Впечатляет! Баллончики с краской Отабек хранил в огромном, выпрошенном в магазине у дома ящике, а сам ящик хранил под столом. Зимой он стоял почти нетронутый, зато летом Отабек только и успевал пополнять запасы, особенно в июне, после сессии. Институт, в котором Отабек учился с первого курса, а Юра перевелся на третьем, с прошлого сентября, выпускал специалистов по архитектурно-строительному профилю. Студенты ходили с тубусами, но кто что в них носил, возможно было узнать, только заглянув внутрь. Чертежи — да. Помимо них, ну, по обстоятельствам. У Отабека, в черном, как безлунная ночь, баллончик с краской, удобно и не занимает место в рюкзаке. У Юры, в обклеенном цветным скотчем на манер тигриных полос, бутылка молока и пирожки, обернутые пищевой бумагой, а после завязанные в пакет. Они сидели рядом на задних рядах на первых сентябрьских парах, и у Юры на каждый предмет заведена была отдельная тетрадка, а у Отабека одна, формата А4, на все случаи жизни, переложенная клейкими стикерами, чтобы не потеряться, где что. А если, спросил у него как-то преподаватель по композиции, — невредный старичок, ведущий лекции по старинке, без подаренного спонсорами институту проектора, но так живо, что интересно было и без картинок, — вы этот фолиант вдруг посеете, что будет? А я каждую лекцию фотографирую, сказал Отабек, знания не должны быть утеряны. На третьей перемене, когда они, благодаря сдвоенным парам, оставались в той же аудитории, и никуда не нужно было бежать, Отабек повернулся к Юре и спросил: — Пойдешь со мной в столовую? Юра собрал тетрадки, ручки синюю и зеленую, которой писал тему лекции и подчеркивал тезисы, карандаш и ластик, и сказал: — Нет. Он был похож на кого-то, но Отабек не мог понять на кого именно, и только потом догадался — на того, с кем хочется соединить жизнь. Отабек не настаивал, а позже из окна столовой, пристроившись за чудом свободный столик между кадкой с пальмой и подоконником, увидел Юру на скамейке в насквозь просматриваемом кругу деревьев, которые на плане территории гордо значились сквером. И да, он ел, Отабек тогда ещё не знал — что и решил, что булку, например, с маком, и запивал из бутылки, белой пластиковой, которые стоят на полках супермаркетов, как батареи центрального отопления, толстые и гладкие. Оказалось, Юра носил с собой дедушкины пирожки. Он угостил Отабека ими, когда Отабек поделился с ним мягким карандашом. Пирожки оказались с капустой, но Юра заранее сказал: не боись, не со свининой. Отабек сперва задрал бровь, потом дошло, и он чуть не подавился откушенным уголком теста. Просветил: — Я не мусульманин. А свинина вкусная. — А-а-а, — сказал Юра и помахал рукой у себя перед лицом, — а то… ну мало ли, дашь ещё в рожу. Ты, кстати, кто? — Казах. — Круто, — сказал Юра, хотя что здесь крутого Отабек понял не до конца. А хотя какая разница — круто и круто, ему виднее. Отабеку вот тоже кажется с первой встречи, что тяжелый взгляд — это круто, и волосы, которые лезут в лицо, когда Юра просыпает на пару и забывает резинку — круто тоже. Резинку со временем Отабек стал носить запасную, купил оптом пачку, простых черных, а Юра даже не спрашивал, почему это они у него не переводятся. Но это потом, уже к октябрю, а сначала они выяснили, что им ехать домой в одну сторону, только Отабеку ближе, а Юре дальше, и там ещё либо пересаживаться, либо пилить минут пятнадцать пешком. Юра, по его словам, часто ходил пешком, и Отабек скоро понял, почему. Пересаживаться надо было на маршрутку, а на маршрутку не купишь студенческий проездной. Жил Юра с дедушкой и котом. Юра показывал фотки в телефоне. — Пума Тигр Скорпион! — с гордостью представил он фотографию. На фото лежал пузом кверху большой белый кот, из-под вытянутой лапы в черном чулке выглядывала самодовольная, точно припорошенная пеплом морда. — Серьезно? — спросил Отабек. Юра засопел. — Ну! По-домашнему Пётя. Не ржи, блин. А сам уже хохотал, закрывшись рукавом. Глаза яркие-яркие, лучистые. Отабек быстро сунул руки в карман толстовки, чтобы не потрогать случайно эти золотые в отсвете утра ресницы. Длинные-длинные. Юре это всё не понравилось бы. У Юры было много такого, отчего на него хотелось смотреть, но чего невозможно было коснуться. Его упорство, с которым он ходил за преподавателями, которые ленились нормально объяснить ошибки в работе, а Юре было недостаточно просто исправлений на чертеже. Что если он не так поймет и потом допустит те же ошибки снова? Его решительность, с которой он брал дополнительные задания на высокий балл, и сидел потом, взмокший, сдувая налипшие на лоб волосы, лихорадочно пытаясь успеть до звонка, чтобы не откусывать минуты от перемены. Его искренность, его доброта, его, в конце концов, ум, потому что учился Юра отлично. И у Отабека успеваемость как-то резко, незаметно для него самого, подскочила, хотя казалось бы, третий курс куда сложнее двух первых. Первые два Юра учился в другом институте, потом, по его словам, понял, что хочет в архитектуру, а не просто что-нибудь там. Повезло, что в прошлом году кого-то отчислили, появилось бюджетное место. Ну как, повезло, Юре повезло, тому-то студенту нет. А не хер было, говорил Юра, хуи пинать. Я не пинал и не собираюсь, иначе на фиг время терять, можно сразу идти после школы официантом или там охранником в супермаркет. Отабек думал, что удачно прячет улыбку, но Юра уже смеялся и сам, да, охранник из него вышел бы зашибенный. — Ты будешь моим другом или нет? — спросил его Отабек, а про всё остальное спросить не решался. Дружить Юра согласился сразу, а остальное… Отабек боялся и даже не особо стыдился этого страха. Хороший он друг или нет? Если хороший, то должен беречь дружбу. Это напрочь вылетело из головы, когда в начале декабря Юра дышал на руки в холодной аудитории, а потом совал пальцы в рукава свитера, грел о запястья. Противный препод по экономике, тот самый, который в духоту не разрешал открывать окна, запрещал сидеть на своих лекциях в куртках, а свитер Юру явно не грел. Отабек отдал ему свой шарф. Просто вытащил из рюкзака и положил перед ним на парту. И Юра взял. Конечно же, Отабек влюблялся и раньше. Конечно же, никогда так сильно, как в Юру. Конечно же, никакая это была не влюбленность. Влюбленность проходит и всё, как однолетний цветок: распускается, радует глаз и вянет, а это чувство пустило в Отабеке такие корни, что они обвили ему весь позвоночник, а ветвистая крона его ушла в голову, и теперь там постоянно шумело. Не выкорчевать. Только со всем нутром. К весне — к настоящей весне, в конце марта, когда снег уже окончательно сошел, и на деревьях набухли почки — Отабек признался, что состоящее из черных лент похожее на мумию существо с зазубренным разрезом длинного рта на стене старого рабочего общежития в двух остановках от института — его рук дело. — Это черный призрак, — сказал он, когда Юра переводил взгляд со стены на него и обратно. — Ты… — Юра задохнулся вопросом, перевел дух. — Ты сам это выдумал? Теплота разлилась у Отабека под белым квадратом, нарисованным на груди толстовки, Юра не усомнился, что это правда нарисовал он, не сказал: да ты гонишь! Разводишь меня, так я и поверил, ага. — Нет, это из одного аниме. Очень колоритные персонажи, правда? К тому же черные. Не мог удержаться. Юра перешел по подсохшей траве ближе, потрогал черную краску на облупившейся стене, глянул через плечо. — Ты охуенно рисуешь. — Спасибо, — пробормотал Отабек. — Приятно, что ты так думаешь. А внутри было хорошо-хорошо, и там весна шла уже полным ходом, распускались цветы и жужжали первые пчелки. Господи, подумал Отабек, он же так всё поймет, у меня же на лице всё написано. Но Юра на него не смотрел, а смотрел на черного призрака, большого, почти двухметрового. Отабек рисовал здесь днем, место глухое, можно не опасаться, что застукают, а если и так — что с того, здание всё равно нежилое и не на виду. Отабек рисовал, сколько помнил себя, на всем, до чего мог дотянуться. Когда в родительской квартире все обои на уровне его роста были изрисованы, Отабек приспособил к творчеству табуретку. В смысле, рисовал уже стоя на ней. Его не ругали и не запрещали, но всё пугали грядущим ремонтом, который случился, когда Отабеку стукнуло уже лет восемь. До этого он почти постоянно был дома, и комната, украшенная рисунками, была для него настоящей крепостью, которую с одной стороны двери защищал закованный в розовые доспехи рыцарь, а с другой — ярко-зеленый дракон. Когда они с Юрой выяснили свою разницу в возрасте — два года, Юра спросил, сощурившись: — Второгодник, что ли? — Болел в детстве, — сказал Отабек. Болел, и родители побоялись отдавать его в школу в шесть лет, как делали родители тех, с кем он недолго — потому что сразу простужался и потом очень долго не мог выздороветь — ходил в детский сад. Хотя семь лет были вот уже совсем близко, в конце октября, он просидел ещё год в своей комнате-крепости, а в школу пошел почти в восемь. — А-а-а, — протянул тогда Юра, — а я наоборот, на год раньше пошел, не сиделось мне дома, и деда сдался. А в школе тебе как, полегчало? — Родители пошли на радикальные меры и отдали меня в спорт. Так и выправилось. — Я так и знал, — Юра сощурился и сунулся Отабеку лицом к лицу, — ты спортсмен. Бокс? А не, нос не сломанный. Борьба какая-нибудь. — Фигурное катание. — Ой, да иди ты. — Правда. Начал поздно, поэтому о профессиональной карьере речи не шло, но мне и просто так нравилось. В старших классах пришлось оставить, перестал успевать и учебу, и тренировки. А потом переехал сюда, когда поступил. Юра смотрел с недоверием, но потом складка между бровей разгладилась, он улыбнулся и потребовал сходить с ним как-нибудь на каток, а то он и на коньках никогда не стоял. Хотя вот в садике и в начальной школе, на занятиях, ну этих, где все в стремных колготках и чешках, Юра был лучше всех. Да-да, только так становился во все вот эти позиции, даже ту, где надо вывернуть обе ноги. Учительница говорила, что ему надо в настоящую танцевальную студию, но… не сложилось. Почему, спросил Отабек. Юра сперва молчал, а потом сказал, что деда говорил об этом с отцом, ну, чтобы оплачивать занятия, а отец сказал, что танцы не пацанское дело. — Вот ему будто не по хуй было, с двух моих лет в разводе. Зажопил бабки и всё. Ай, ладно. Но на каток ты со мной сходи. И Отабек пообещал тогда, но они пока что не добрались, а теперь Юра рассматривал черного призрака и когда оглянулся, глаза у него горели, как тогда, когда они говорили о катке. — Есть ещё? — спросил Юра, отведя упавшие на лоб волосы. — Покажи. И Отабек показал ему всё: и языки пламени на Доме культуры, и катану, объятую синим пламенем на торце пятиэтажки, и Шабранга, конечно, огромного черного коня на белой стене трансформаторной будки. Это было его утешением. Его побегом от реальности, раз уж на то пошло. Его спасением, когда спасаться на катке больше возможности не было. И если раньше ему казалось, что он убегает ото всего на коньках, просто скользит и всё, то теперь он будто закрашивал все тревоги, все печали, и они исчезали под слоем краски, и Отабеку становилось так легко. Каждый раз — так легко, будто он скользит над землей. — Можно рисовать, — сказал Отабек, — и дома. — Но это, — закончил за него Юра, — не то. И у Отабека уже привычно зашумело в голове, как музыка заиграла. — А ты такой на вид, — сказал Юра, усмехнувшись, — приличный. Они стояли на мосту, напротив кафе у воды, на стене которого Отабек ещё прошлым летом нарисовал волка. Пробраться в парк после закрытия было легко, а вот прятаться от охранника — не очень, и пришлось рисовать почти неделю, в три захода, и каждый раз Отабек был уверен, что закрасят, но почему-то нет. Кто знает, может, хозяину понравился этот волчара, черный, с желтыми глазами и вскинутой к фонарю, как к луне, умной мордой. Он и самому Отабеку как-то особенно нравился. И именно поэтому он привел сюда Юру в субботу, когда не было пар, и они встретились просто так и гуляли по городу, и Отабек предложил пойти в парк, и здесь уже, встав на мосту, над утками, которым Юра сразу же набросал куски специально для этого купленной булки, показал волка. — Это твой, — сказал Юра, не спрашивая, а утверждая. — Я сразу понял. Клевый. Это ты? — А? — Ну, это ты? Автопортрет? Внезапно и очень ощутимо закололо уши. Отабек легко представил, какого дикого они стали цвета и тысячу раз пожалел, что не надел шапку. Весна же. Вслед за ушами загорелись и щеки, и стало жарко в подмышках, и футболка под толстовкой и легкой курткой прилипла к спине. И во рту стало сухо. Отабек кашлянул в кулак и сказал, кивнув на кафе, хотя вышло, конечно, на волка: — Пойдем выпьем чая. Или другого чего-нибудь. — И прибавил, пока Юра поворачивал к нему голову: — Я приглашаю. Юра смотрел. Челка наползала ему на глаза, он сегодня снова забыл резинку, а Отабек не дал ему новую из бесконечного запаса, и ветер теперь зачесал Юре волосы на одну сторону, и кончики гладили его розовеющую щеку. Не добавлю «по-дружески» упрямо сказал себе Отабек. Нет. Не буду. А сердце выпрыгивало, колотилось под нижней челюстью, и Отабек вспомнил некстати ту короткометражку, которую засмотрел до дыр. Если бы его сердце могло выскочить из тела, Юра от него не отделался бы. А чай они выбрали ягодный. Вернее, Отабек сказал: выбирай, и Юра сначала отнекивался, а потом выбрал, и было действительно вкусно, хотя вкуса чая Отабек почти что не чувствовал. Во рту стало влажно и сладко, когда Юра облизывал ложечку и отламывал от пирожного маленькие кусочки. Мягкое. И Отабек с радостью отдал бы ему своё, чтобы только смотреть, как он ест, как смотрел на большой перемене, когда Юра жевал пирожки, запивая из бутылки. В бутылке действительно было молоко, Отабек в первый раз не ошибся, и говорил иногда, что Юра же кот, и это для него нормально. Юра отвечал: хорош уже стебать. Сам-то, небось, торчишь от кумыса, только его достать негде. После кафе они уже не гуляли, потому что моросил дождь. Юра сказал: — Что за?.. По прогнозу же солнечно. Ничему верить нельзя. У Отабека был с собой зонт. Они дошли вместе — Юра, сунув руки в карманы, но близко-близко, притираясь плечом к плечу — до остановки, а дождь всё усиливался, усиливался, и, наконец, полил, как из ведра, и в пару минут заполнил все выбоины на асфальте. В Юриных кедах зачавкало. — Слушай, — сказал Отабек, — это не дело. Давай ко мне, посушишься. Или я тебе свои кроссы дам. Подошел троллейбус, они вошли и встали на задней площадке. Тетенька-кондукторша даже не поднялась со своего места, сразу видно — студенты с проездными, что с них взять, и Отабек не стал доставать свой для предъявления. — Да ладно, — сказал Юра, — доберусь уже. И в ту же секунду так чихнул, что сам испугался. Вытаращился на Отабека кошачьими своими глазищами. — Пуму Тигра до инфаркта доведешь, — сказал Отабек, и они дружно расхохотались. Гоши не было дома. С утра он собирался на свидание, наглаживал рубашку и брюки, а в ванной до сих пор стоял запах его одеколона. Отабек сразу поставил чайник, а Юра разулся, развесил носки на батарее и сам, не дав Отабеку проявить хозяйскую заботу до конца, вставил сушилки в кеды. Но не отказался от теплых сухих носков, потому что уже чихал по пять раз подряд, и Отабек, поглядывая на него с беспокойством, заглянул в холодильник и достал бутылку молока. — О, — воскликнул Юра, — я думал, ты не пьешь. — Добавляю по утрам в кофе. Посиди, пожалуйста, сейчас будет лучшее в мире лекарство. Он перелил молоко в кастрюлю, добавил, когда оно нагрелось, ложку меда и немного масла, как говорила мама, когда он был маленький: для смазки горла. Капнул зелья на тыльную сторону ладони, слизнул. Юра замер на табуретке, подобрав ноги под себя, и смотрел. Отабек перелил молоко в чашку, а себе налил чая с лимоном. — Пойдем в комнату? Кивком попросил Юру взять пакет с печеньем. В комнате Юра сразу влез на кровать с ногами, устроил чашку на колене, обхватив обеими ладонями через натянутые до пальцев рукава. — Спасибо. Ты настоящий друг. Отабек улыбнулся и сел, стараясь не шатать матрас, чтобы Юра не расплескал молоко на себя, рядом. — Я вообще, — сказал Юра, — не болезненный. И правда, зимой, когда Отабек сидел на лекциях с красным носом, а пару раз даже остался дома отлеживаться, потому что слабость не давала дойти дальше ванной, а от противопростудных порошков клонило в сон, Юра был в полном порядке. Но разве это редкость, когда не болеешь всю зиму, а весной на тебе, получай за все пропущенные простуды. — Просто для профилактики, — сказал Отабек. — Вкусно? — Очень! Отабек подумал, что если бы знать с утра, что Юра зайдет, можно было б испечь лимонный пирог. Они поговорили об институте и Миле, которая с осени всё к ним подсаживалась, и Юра потом говорил, что это она из-за Отабека проявляет к ним такой неприкрытый интерес, а Отабек улыбался и думал, что зачем на него смотреть, если можно смотреть на Юру. А правда оказалась в том, что она просто садилась так, чтобы другие не приставали, и недавно призналась, что у неё давно есть тайный сердечный интерес. Улыбалась загадочно. Юра с Отабеком переглянулись и пожали друг другу плечами. Потом Отабек поставил на кровать ноутбук, и они смотрели ролики про сову Ёль, пока Юрины кеды окончательно не высохли. Юра вернулся из коридора и сказал: — Пора уже. И стемнело почти. Отабек поднялся, сунул руки в карманы штанов, ладони были потные. — Я тебя провожу до остановки. Юра пожал плечом. — Да не заблужусь, не маленький. — Он снял носки Отабека, положил, смутившись, на стул, надел свои нагретые. Повернулся к нему и встал близко, на расстоянии полушага, потому что в комнате особо и не развернуться, или потому, что Отабек так стоял, у стола, не отошел к двери. — Спасибо за молоко. И за чай. И что волчару показал. Он прям ух какой, реально, видно, что ты прям вложился. Отабек и рад был бы говорить себе после, что совершенно не понимал, что делает, чтобы можно было списать это всё на порыв, на прорвавшееся всё-таки к Юре сердце, но он точно хотел и точно всё сознавал, когда шагнул к нему, взял ладонями прохладные щеки и прислонился губами к губам. Сухо и коротко, а показалось, что долго-долго, потому что земля перестала вращаться, а потом закрутилась вдруг с бешеной скоростью и рванула у него из-под ног. Господи, подумал он, я его даже не спросил. Он стоял и ждал, когда прилетит по лицу, а по лицу всё не прилетало, и тогда он рискнул открыть глаза. Юра стоял, опустив руки по швам, и смотрел на него в упор, а после сказал: — Не провожай. И Отабек сидел, уперев локти в колени и опустив в ладони лицо, пока не вернулся со свидания Гоша. В воскресенье Юра не отвечал на звонки, а сообщения Отабек не писал, потому что не знал, что написать. Что говорить, если Юра ответит, в общем-то, не знал тоже, но всё равно звонил, и догадывался, что Юра поставил телефон на беззвучный, иначе дедушка давно бы уже поинтересовался, кто это так рьяно ему названивает. А в понедельник они, первый раз за весь год, сидели порознь. Юра — на втором ряду, среди сокурсников, не подвинуть никого, не подобраться. Да и зачем? Всё, что мог, Отабек уже сделал, не стоит, наверное, усугублять, дышать в спину и ходить следом, как скорбная тень. Но после пар Юра вдруг подошел сам. Нагнал Отабека у выхода, и они обошли главный корпус, дошли пешком аж до черного призрака и только там остановились. Сесть было негде, а Отабек бы не отказался присесть или хоть облокотиться на что-нибудь. — Ну, — сказал Юра и шагнул вперед, но не так, будто хотел сделать то же, что Отабек в субботу, а напирая, показывая, что вот ни капельки он не боится. — На словах будет что-нибудь или так, сделал — и прикинешься веником? С утра ещё накрапывало, как и весь вчерашний день. Отабек с телефоном у уха поглядывал в окно на серый двор, и думал, что всё против него, даже погода, даже он сам, потому что нельзя так вести себя и он первый себя осуждает, а Юра… А Юра, наверное, уже проклял его до седьмого колена. Но теперь распогодилось, как бывает весной, внезапно, словно стерли ластиком тучи с неба, как ненужную линию с чертежа, и остался только слабый-слабый след, белые, как молодые барашки, облака. Юра смотрел и ждал, вздернув подбородок. Ремешок тубуса сполз, Юра дернул плечом, вернул его на место. Рот — тонкая линия. А тогда, в субботу, был такой мягкий. Отабек лежал, отчаявшись дозвониться, и трогал свои губы пальцами, пока кожица не начала слазить, и Гоша, когда они столкнулись на кухне вечером, посоветовал купить гигиеническую помаду. — Ну! — повторил Юра напористо. — Если сказать нечего, то я пошел. И отшагнул, сразу встав к Отабеку вполоборота. Уйдет же! Уйдет и всё. Тогда точно — всё. — Стой, — сказал Отабек. Сам удивился, как тихо прозвучал голос. Юра удивленно глянул из-под челки. Волосы сегодня он собрал в хвост, и вид ему это придавало серьезный и даже воинственный, ничего романтического, как тогда на мосту, когда ветер трепал ему пряди. — Стой, Юра. Обедать Отабек не ходил сегодня, большую перемену просидел в аудитории, откуда Юра выскочил, едва отпустил преподаватель и вернулся только по звонку, а в животе всё равно было тяжело, будто камней наложили и сказали носить. Сердце ухало, как крылья большой птицы, почти больно. Но не так больно, как весь вчерашний день, когда он думал, что Юра больше никогда не заговорит с ним и не посмотрит никогда в его сторону. И ради чего, зачем? Много выиграл? Отабек снова трогал губы и думал — много. — Я люблю тебя. Юра сузил глаза, но Отабек увидел, успел увидеть, потому что смотрел ему в лицо неотрывно, как они сперва распахнулись, как у кота, который увидел птичку на ветке за оконным стеклом. Он увидел, понял Отабек, и внутри стало тягуче-сладко, как налили жидкого меда, эту внутреннюю мою птицу. Отабек притиснул руку к груди, потер, птица на время сложила крылья, и он вдохнул глубже. Юра достал из кармана одну руку, отвел её назад, как если бы хотел оттолкнуться от воздуха, как от стенки, и спросил: — И че, это всё? — Прости, — сказал Отабек, — за субботу. Я не должен был. Сначала должны быть слова — потом действия. Как в архитектуре, пришла в голову внезапная мысль: сначала создаешь проект, всё продумываешь, чтобы было удобно, красиво, и не рухнуло от дуновения ветра или даже от землетрясения, рисуешь план. Начнешь строить без плана — ничего у тебя не выйдет, рано или поздно развалится, и будешь сидеть, печалясь, что перевел столько ценного стройматериала и столько потерял времени. Юра будет потрясающим архитектором, его проекты уже лучшие на всем курсе и скоро будут выигрывать в конкурсах и получать финансирование на строительство, всё это не за горами. А Отабек попытался всё сделать наоборот, рыть фундамент вперед расчетов. Не очень из него архитектор. С таким подходом ни за что не потянешь долгосрочный проект. Разве Юра мог это вытерпеть? — Да не про это я! Набежала новая туча. Поднялся ветер, но их защищал угол дома, а Юру — Отабекова спина. В спину ощутимо сквозило, но Отабек не шагнул бы в сторону, даже если бы в него угрожали стрелять. — Давно? — Юра шагнул опять, напер, набычившись, втянув голову в плечи, а рукой ткнул Отабека в грудь. От места касания разошлась обжигающая волна. — Давно это всё? Говори уж, раз начал, че уж теперь. Давно ли? Всю, наверное, жизнь. Так бывает, что у человека всю жизнь что-то есть, а он до какой-то секунды об этом не знает. Отабек послушно кивнул: — Давно. С первого сентября, я думаю. Вот уж воистину — день знаний. День открытий, которых потом не забыть. Юра отступил, опустил плечи, тубус опять поехал вниз, и он сорвал его с нервным: да бля! Хотел куда-нибудь зашвырнуть, но не нашел куда, и так и остался, держа его в опущенной руке, а потом надел ремешок через плечо и голову, и тубус повис у него за спиной, шурша о рюкзак. — Юра, — сказал Отабек осторожно, — если я напугал тебя, прости. — Ой, вы поглядите на него. Напугал. Прям боюсь-боюсь. Стало смешно. Отабек сначала подумал, что это нервное, но нет, и улыбнулся, уже не скрываясь. Юра насупился, быстро облизнулся, как выпачкавшийся кот, и Отабек подумал, что не видел сегодня, как он вытирается, отпив молока из бутылки. Улыбнулся ещё шире. — Чё ржешь? — спросил Юра, закрывшись рукавом, а когда всё-таки опустил руку, оказалось, что улыбается ещё хуже Отабека. — Прости. — Ну и хорош. — Не могу, — честно сказал Отабек. Рот совсем не слушался, а внутри было хорошо-хорошо, словно бы птица согрелась на солнышке, около того места на груди, где Юра коснулся рукой. Если уж делать проекты, то до конца, не бросая на половине, потому что кому они такие нужны, незавершенные, по которым никогда ничего не построят? — Если бы я сначала признался и попросил — ты позволил бы мне? Позволил бы поцеловать тебя? — А какая разница? Ты назад, что ли, отмотаешь? — Назад — нет, никак, но я могу попробовать заново. Юра задрал брови: да что ты говоришь. А улыбка всё ещё растягивала его губы. Отабек поднял руку, тронул свои. Юра быстро отвел глаза. — Юра, — сказал Отабек, ветер усилился и бил в спину, поднимал волосы на макушке. Отабек стер пальцами пот с ладоней: — Я люблю тебя. Можно я тебя поцелую? На Юру ветер вовсе не попадал, но он вытер глаза, словно они слезились, шагнул в очередной раз так, что носок его кеда царапнул носок ботинка Отабека, взялся за лацканы его расстегнутой куртки и припал губами ко рту. Птица в груди запела. Отабек вышел из дома через двадцать минут после того, как они с Юрой пожелали друг другу спокойной ночи. — Ты точно спать? — спросил Юра. — Голос у тебя сильно бодрый, — а у самого уже язык заплетался, и Отабек ясно представил, как он лежит, свернувшись клубком, а у его живота точно так же — кот. — Доброй ночи, Юра, — сказал Отабек. На прошлой неделе они клеили макеты, и Отабек оставался у Юры две ночи подряд. Дедушка не возражал, раз учеба. Дело, говорил, нужное, и вообще симпатизировал Отабеку, как парню крайне серьезному и во всех смыслах положительному. Знали бы вы, думал Отабек, смеясь, про моё тайное хобби и про то, как я люблю вашего внука. И как он отвечает взаимностью мне. И как макеты спешно отодвигаются в сторону, чтобы не примять их случайно в момент, когда всё вылетает из головы, кроме самого главного. Он вышел из дома после полуночи, а теперь, в четыре ноль восемь, оторвавшись от патруля, обогнул стоящую торцом к клумбе девятиэтажку, и пошагал к остановке, надеясь попасть на дежурный трамвай. А нет — так нет, дойдет и пешком к рассвету. Отабек вдел руки в обе лямки рюкзака, потряс его, чтобы не слишком громыхали баллончики с краской, и они, наконец, затихли, улегшись на тряпку, которой Отабек вытирал руки, а краска на них всё равно осталась. Серебристая. Когда Юра проснется по будильнику в семь ноль семь, то подойдет к окну, посверкивая клыками, как хищник, и увидит на темной стене трансформаторной будки, прямо напротив, видно и из кухонного окна, и из комнаты, белого тигра в прыжке.