Мой друг

В сухой, как каждый его взгляд на фотографии на каминной полке, полуночи он пил, невзирая на слова умных людей в белых халатах, крепко заваренный чай и подолгу разглядывал небо. Обожжённый высушенный лист, напитавшийся от кипятка взятой взаймы водой, горчил на языке странной грустью. Надо было изначально быть обычным человеком, с детства, чтобы пронести оттуда чувства волшебства при виде звёзд и тягу к ним, но в детстве и позже были Древо и магия, а вместо выпрашиваемых у родителей телескопа или хотя бы бинокля — зияющая пустота никогда не существовавших желаний. Надеть скафандр, полететь в космос, пожать выходцу с другой планеты руку или щупальце. Названия созвездий получилось выучить слишком поздно. Он чувствовал — время заканчивалось. Оно билось о стеклянные стенки часов в гостиной и на кухне и стучало о стеклянные стенки его дурного сердца — в пасмурную погоду по утрам особенно, будто хотело вырваться и улететь. Две таблетки под язык, развернуть часы к стене — и всё снова в норме. Ушедшая из этого мира и собственного тела магия оберегала хрупкость, затенённую всесильной энергией, а оттого для себя неизвестную. Что тут говорить — это стало после победы над Древом не очень приятным сюрпризом. Но он приноровился: в частности, сложил с себя полномочия главы уже не волшебного клана и отошёл от всех дел — раньше, чем кто-либо догадался, но не сразу, не поспешно, потому что чтил данную ему ответственность. Тайна оказалась заслонённой всем известным фактом: он обожает готовить и теперь, когда в клане Кусарибэ миру больше нет нужды, хотел бы посвятить себя этому. Открыть маленькую кондитерскую. Выпечка, сладости — кто их не любит, интересно и прибыльно, всем друзьям и родственникам - скидки. Руки и одежда пропахли кардамоном и ванилью. Запах пряностей прекрасно глушил то, что скрывалось в прячущихся в тумбочке у изголовья кровати пузырьках и блистерах. Он пил чай и смотрел на звёзды, приучив себя и не скучать. Жизнь скорее была замечательной, чем унылой — вдобавок, по иронии насмешливой вселенной, с самого рождения у неё украденной, или взятой взаймы, если говорить не плебейски. *** Хотелось думать, что Махиро будут рады. Он не звонил, не писал и никаким иным способом не оповестил о том, что шагал сейчас по перрону, а потрёпанный октябрьским дождем поезд полз по правую руку, готовясь набрать скорость и умчаться. Поезд шёл на побережье — в родной город Махиро, и тому следовало, по правде говоря, сидеть на стремительно, одним рывком покинутом мягком кресле с откидными подлокотниками, читать, дремать, слушать музыку, есть или болтать с соседом — но не вдыхать запах мокрого асфальта, прибитых моросью жёлтых листьев, сладкий и тяжёлый дух последних, самых упорных, но уже гниющих в садах и садиках цветов. Поезд шёл, чтобы Махиро мог навестить могилу Айки и уже не свой — проданный давно чужим людям дом. Но Махиро дезертировал. Всё произошло случайно: тот рывок, как вспышка в голове, недодуманная, лишь отблеском мысль. Чужое имя тёмно-красной теплотой, и под ногами уже оказался перрон. Гладкая светлая пуля поезда и вагонов замелькала мимо, торопясь убраться прочь. Стук колес пел о море и туманной дымке осени над ним, и Махиро вспомнил, как сгорали, курясь сизо-белым, собранные в кучу листья клёна. Он видел в луже под ногами перевёрнутое небо и себя — непонимающий взгляд. Здесь, в этой стылой мороси, никто не сжигал листья. Пригород был тих и печально-звонок от прямых ленивых струй дождя. Одинаковые домики под изогнутыми черепичными крышами, лаковый их блеск, желтизна и краснота деревьев. И ни одного, кроме него, сошедшего с поезда пассажира. В билете, лежащем в кармане куртки Махиро, значилось совсем другое место прибытия. Тропы убегали прочь от лестницы, спускающейся с перрона — вбок по разные стороны от асфальта дороги, тропы местной детворы и их собак, играющих в прятки и салочки среди волнообразно поднимающихся холмов, полей и редколесья. Звуки летнего смеха запутались в увядающих травах, подёрнувшихся палевой серостью. Яркость далекого леса приглушал дождь — сетчатая пелена. Был день, но сумрачный, и в окнах некоторых домов уже горел оранжевый и розоватый свет. Уютный. С начинающейся прямо за перроном улицы было ещё не рассмотреть дом Самона и то, есть ли там свет, — а, значит, и человек. Махиро помялся на месте, поправил на плече лямку рюкзака и зашагал. Велосипеды и мотороллеры собирали сырость, стоя под навесами у стен, живые изгороди облетали багровым. На плитах дворов собирались блестящие лужицы. Уныло мокли детские площадки — шведские стенки на фоне газонов, кольца, брусья, горки, батуты, брошенные игрушки: самосвалы, лошадки и куклы. Сетки баскетбольных колец отяжелели и капали, и где-то среди травы и листьев лежали зарывшиеся в них яркие, как апельсины, мячи. Брусчатка и булыжник дорожек в садах маслянисто отсвечивали среди стволов и ветвей сбрасывающих листву деревьев, скользкие на вид и не вдохновляющие по ним прогуляться. Печальный запах цветочного тления на узкой улочке, по которой шёл Махиро, к её концу становился сильней. Обитатели здешних домов явно любили цветы, и летнюю улочку легко было представить утопающей в их многоцветных оттенках и аромате, тогда как осенняя, окутанная холодной сыростью, вызывала желание поскорей её покинуть. Махиро здорово отвык: в привычном ему мире стали, стекла и бетона, в огромном городе природа, загнанная на периферию зрения, цвела и умирала вдали от людей, а оттого на них почти не влияла. Жить ближе к природе — значило перенимать от неё настроение. Махиро вслушался в свои медленные шаги. Они звучали робко и тоскливо. Он тоже робел и втайне надеялся, что Самона не будет дома. Мало ли, какие у человека дела. Выходной, да, но, может, он всё так же в своей кондитерской — уехал на работу утренним поездом или по здешним раскисшим дорогам. Потому что втемяшилась мысль, что удивление от встречи тоже прозвучит на всю улицу — не восторженной трелью, как звонок в дверь, но неприятной, с душком уже свершившегося отвыкания неловкостью. Дом Самона был на этой улицу последним. Он жил там один — Махиро, знающий только адрес и никогда здесь ещё не бывавший, представил холостяцкое убежище, где обстановка минималистична, а вместо растений — забетонированная парковка под навесом и, может быть, беседка с грилем. Но цветами от последнего дома, где поверх остроконечных прутьев забора свешивались тёмные сосновые лапы, пахло громче всего. Калитка оказалась приоткрыта. Самон, одетый в чёрный дождевик, возился в саду. Подстригал увядшие розы — срезал поздние, побуревшие по краям, разбухшие от холодной влаги бутоны, так и не распустившуюся жизнь, уже тронутую разложением. В этом был символизм — странный и не очень понятный, и Махиро заворожённо смотрел, как двигаются вооружённые ножницами худые сильные руки. Руки бывшего врага, когда-то его спасшие — залечившие смертельные раны, стёршие кровь, поднявшие и прижавшие к груди, и в бессознательной пустоте, вызванной болевым шоком, Махиро так ясно ощутил тогда тепло и утешение. Они с Самоном совсем не знали друг друга, и был, конечно же, приказ вернувшейся Хакадзе — спаси, но не приказ управлял биением сердца напротив щеки Махиро, и не приказ долгие ночи после, в их новом общем доме, приводил Самона к порогу чужой спальни, где Махиро, мучимый кошмарами, дрожал от холода под тёплым одеялом и боялся спать. Не приказ опускал уверенную твёрдую ладонь на покрытый испариной лоб — и не приказ породил их дружбу. — Самон, — позвал Махиро. Собственный голос звучал так хрипло. Надтреснуто. Тот вздрогнул и уронил ножницы в грязь. Чайные листья раскрывались в клетке стеклянного чайника. Словно расцветали — из сухой бесцветной серости в пронзительно-зелёный, из мёртвой не-жизни в жизнь. Но Махиро смотрел не на чайник — он с искренней, горькой болью желал, чтобы его обманывали глаза. Этот мир покинула магия. В тот самый день, когда Древо дрогнуло и рассыпалось, не сдержавшись против силы Исхода — превратившись в сонм ярко-синих искр, слившихся с морем, небом и всем сущим. Кусарибэ, лишившись магии, стали простыми смертными. А все простые люди старились. Морщинки в уголках глаз Самона — будто солнечные лучи. Радующиеся встрече, искрящиеся. Ледяные, снежные блики — белые полоски в волосах. Седые тонкие прядки, расцветившие благородный винный цвет роскошной шевелюры морозными узорами инея. Волосы не поредели, не поблекли — всё тот же торжествующий оттенок королей. Но его уже коснулась зима. Время, бывшее для магов несущественным, брало реванш и смеялось. И Махиро хотелось коснуться, погладить, ободрить и успокоить, если не словами, так жестом — это ничего не значит, Самон, это не уничтожает тебя, это ничего не меняет. В глазах мальчишки, тобой когда-то спасённого, ты — непокорённая сила, которую ничто не сломает. Рука тянулась, но замирала, утыкаясь то в ручку чашки, то плетеную тарелку с печеньем. Коснуться — значило сказать, как сильно кто-то дорог. Они оба не виделись два года. Очень долгий срок для не возмущающейся этим привязанности. Но привязанность действительно молчала. Два года — достаточно, чтобы хотя бы одному из них отвыкнуть. Печенье, думал Махиро, Самон испёк сам. Песочное, лимонно-шоколадное, роняющее сахарную пудру на скатерть и пальцы, лежащее не аккуратной горкой, как на витрине или же будучи поданным кому-то по заказу в кафе, но небрежно, по-домашнему, россыпью, ещё хранящее в мягкой крошащейся сердцевине остатки тепла из печи. Хранящее и призрачные касания создавших его знакомых бледных рук. Махиро помнил, что на тыльной стороне правой ладони Самона вены, уходящие к костяшкам безымянного и мизинца, образуют явственное «У». Что на запястье левой — маленькая родинка. Что кожа рук у него всегда сухая и горячая. Махиро помнил многое, не имеющее практического смысла. Возможно, помнил иногда чересчур. Самон улыбался, носясь от кухни к гостиной, и говорил. О том, как неожиданно это было и здорово, как порадовало его в дождливый день, как кстати у него тут оказалось печенье, которое он сготовил всего-то час назад, намереваясь выпить чаю и почитать чего-нибудь, но зачем теперь эти книги и все прочие планы на ничегонеделание и лень, когда заехал так внезапно в гости один давнишний друг. Давай, Махиро, рассказывай, как жизнь — сотня студентов в лектории за день перед экзаменом не внимала бы так искренне и жадно. «А он скучал», — Махиро ощутил вину. И, стремясь прогнать это мерзкое чувство, воодушевленно включился: в его преподавательской жизни, если так подумать, и правда было много... живого. Приятели-коллеги, студенческие вечеринки, праздники и соревнования, азарт познания и возможности делиться им, любовно подготовленные лекции. Его пока ещё радовало то, чем он, сам позавчерашний студент, занимается — интерес обучать, не ставший рутинной работой. Он рассказывал и оглядывал дом украдкой. Кое в чём Махиро не ошибся: Самон действительно обитал здесь в одиночестве. В противовес тому, как раньше жил, окружённый соклановцами-подчинёнными, но вряд ли ощущая из-за нынешней ситуации бытовой дискомфорт, Самон сам готовил, мыл полы, стирал одежду и чинил. Скромность обстановки не казалась скудной: в серо-бежевых тонах тут и там горели яркими сочными пятнами комнатные растения, органично смотрелась висящая над камином картина, лёгкие полупрозрачные шторы на окнах, декоративные статуэтки из камня и дерева. Кучкой сложенные у каминной решётки дрова, изящная напольная лампа у письменного стола, притулившаяся в углу книжная полка. И, конечно, сад за стеклами — весной и летом буйство красок, многоярусные клумбы и альпийские горки, жужжание пчёл и шмелей. И бабочки. Безобидные, не предвещающие никаких катаклизмов насекомые с разноцветными крыльями, при виде которых Махиро, к счастью, уже отучился вздрагивать. В саду располагался чайный домик, где хорошо было сидеть и наслаждаться солнечным теплом, и маленький пруд в форме изогнутой капли. Не рыба взбивала круги на его поверхности — дождь. Но по бокам его красиво рос низкий тростник, а по воде распластались кувшинки, и в жару от пруда, наверное, исходила приятная свежесть. Невысокие сосны с коричневыми стволами протягивали корявые ветви над дорожками и крыльцом. На всём снаружи тоже лежал отпечаток создавших и облагородивших сад рук Самона. А в доме было кое-что ещё. Воздух гостиной ощущался подвижной текучей рекой: разбавляемый токами с улицы, он вздрагивал и колебался. Плавал вокруг, вызывая образы и ассоциации. Картины связанных с ним предметов и вещей. Не надо было закрывать глаза, чтобы увидеть их — достаточно было почувствовать. Знакомое, не забытое, потому что прочно впиталось в себя самого, хоть и принадлежало, по сути, другому человеку. Неизменное. Запахи. В шкафу, конечно, висели рубашки Самона, а в ванной — полотенца и халат. И подушка, и одеяло в спальне, и лохматый плед на кресле гостиной, и скатерть, которую Самон постелил на стол и разгладил, и льняные салфетки, и даже шторы — всё пахло им, если опустить в ткань лицо, сгрести её в комок и зарыться носом. Пахло горячей сухостью, и терпким чайным деревом, и смолистым кедром, и сталью. Яркие ароматы поверх — ноты кондитерских пряностей — не скрывали твёрдой, но не жёсткой изнанки, пребывающей в ореоле теплоты. Не скрывали они и ещё что-то новое — странное тем, что его явно целенаправленно прятали. Лекарственное. Бывший маг Кусарибэ, когда-то не знавший даже простуды, стыдился, стеснялся, не хотел верить в то, что способен заболеть по-человечески. Правда, что ли? Это? Оно именно так? У них всех были с принятием новой жизни некоторые трудности. Махиро помнил: Хакадзе не сразу научилась пользоваться платежными терминалами и даже открывать простые алюминиевые банки с газировкой, не говоря уж о её ужасе перед неизменной цепочкой общественного транспорта, на котором ей надо было добираться с работы и обратно. Нацумура оттягивал карманы плаща спрятанными в них руками, потому что не знал, куда их девать, раз ему больше не нужно носить с собой своё копьё-трезубец. Тот татуированный ворчливый тип — Тэцума, кажется — исходил на желчь оттого, что служит теперь обычным шофером, а Самон, доведя дела клана до конца, неофициально распустил его и официально ушёл в мирную и скромную профессию кондитера. Открыл небольшую пекарню и присылал всем на праздники пироги и печенье. Рисованные открытки с добрыми пожеланиями. Из него, несомненно, выйдет прекрасный дядюшка. Он будет рассказывать сказки про Древо маленькой розововолосой девочке с глазами Йошино и учить трехлетнего ещё сына фройляйн и Нацумуры тому, как обращаться с катаной — владению прочим оружием паренька, разумеется, научат родители, если не передерутся от азарта. О, они знают в оружии толк — как всегда знал толк Самон в искусстве кулинарии. Неудивительно, что решил после всего посвятить жизнь именно этому. Махиро вдыхал тонко льющиеся через приоткрытую форточку запахи осеннего дня: мокрая земля, холодное железо, гибнущие цветы. Сладкие, — куркума и тростниковый сахар — въевшиеся в чужие волосы и кожу ароматы, выдающие работающего с пряностями человека. Привычную терпкую твёрдость. И непривычный лекарственный дух. Махиро помнил иногда слишком много ненужного — например, как пахли сердечные капли, которые когда-то пила его бабушка, и шиповниковый отвар. — А теперь ты сядешь, — он положил руку на предплечье Самона, с ужасом понимая, что пальцы дрожат, — и скажешь, что с тобой такое, раз принимаешь лекарства от сердца. Их мир был полон несправедливости. В день смерти младшей сестры Махиро осознал, что никто не переубедит его в обратном. Что все карьерные взлеты наградой за упорные труд и учебу, бумерангом возвращающееся сделанное, понятие кармы — чушь. Мир играется, как хочет, и злодеем, и праведным. Мир никого не спрашивает. Самон не оправдывался — рассказывал спокойно, даже равнодушно, пил чай и деликатно, не кроша на скатерть, ел печенье, а Махиро молчал. Он видел краем глаза фотографии на камине — знакомые ему лица. Он помнил обстановку, в которой многие были сделаны: выпуски из университетов, один из которых — нынешнее место работы — был и его, свадьбы, на которых сам и присутствовал, дружеские, совсем семейные сборища, где Махиро— невеликая его желтоволосая копия — сидел за общим столом и смеялся. Слова, которые Махиро слышал сейчас, были невозможно горькими, и фотографии, окутанные их аурой, тоже горчили, будто осязательно ложились на рецепторы на языке, и он сам был слепым и тупым дураком. Их мир... Чего только в нём не происходит. Можно быть главой магического клана и ходить по воде, как по суше, использовать энергетический барьер, как противостоящую оружию преграду или щит, распылять на микроны одним движением руки автомобиль или танк. Можно даже летать. Управляя космической силой, восстанавливать повреждённые клетки в израненном теле, сращивать стенки разорванных артерий и вен, заново запускать циркуляцию крови, чтобы чьё-то сердце, невзирая на травмы, билось дальше — и не знать при этом про своё. Про паскудство человеческой, единой для всех матери-природы, которая выпускает иногда выбраковку и не обращает внимания. Выжил — молодец. Нет — ну, увы. — Это врождённый порок. Что-то с сердечными клапанами. Доктора объяснили: редкость редкостная и вообще один случай из тысячи, чтобы кто-то с такой... болезнью дожил до совершеннолетия. А уж прожил в два раза дольше — один из ста тысяч, если не ошибаюсь. Они всё твердят, что я — везучий. Да только это не так. Это — магия Кусарибэ. «Но ты же вылечил магией меня», — Махиро безмолвно спрашивал взглядом. Самон вздохнул. — Она не исцелила — только поддерживала всё это время. Я думаю, так вышло потому, что над смертью у неё власти нет. Самон встал, чтобы убрать опустевшую тарелку и заварить, может быть, ещё чая, и Махиро поднялся тоже. Он не знал, как ему реагировать правильно и сколько утешения нужно, чтобы после двух молчаливых лет, в которые он слишком был занят работой, чтобы являться хорошим другом для кого-либо, оно оказалось кстати и принято. Махиро в первый раз увидел, что они с Самоном теперь — почти одного роста. И подумал, холодея: два года плюс пять предыдущих, итого семь. Семь с момента уничтожения Древа. Прошло для всех — и для Самона. А... сколько осталось? Бывший враг, спасший его человек — Самон улыбался понимающе и грустно, привычкой не сдаваться неудачам воспринимая очередную стоически. Видя в неудаче удачу: прожить тридцать с лишним лет, тогда как должен был умереть, возможно, через несколько часов после рождения. Укреплённое силой магии, его изначально больное и увечное сердце могло бы стучать и ещё тридцать лет, и ещё. Но магия исчезла, в углах глаз слишком быстро и резко обозначились лучистые морщинки, волосы тронула седина, а заряд, данный сердцу, как последняя милость погибшего бога, заканчивался. — Я никого за это не виню и не собираюсь просить из-за этого особенного отношения. Моя жизнь — очень большой изначальный подарок. Быть может, я не слишком хорошо распоряжался ей, но я долго не знал, что она дана мне взаймы. Сейчас мне хочется наконец оправдать её — делать то, что мне нравится, делать это с пользой для других и ничего не ждать. Ни благодарностей, ни слёз. Не надо оплакивать меня, Махиро Фува. — Сколько раз я просил тебя звать меня просто по имени. Губы сухие, как руки, как кожа на виске и скуле, которую дрожащими пальцами касался Махиро, как глаза без единой слезы — Самона и свои тоже, потому что давний друг попросил Махиро не плакать. Сухие и живые — губы умирающего человека, ответившие с горячей готовностью. Слившиеся со своими собственными и успевшие шепнуть перед этим нечто бесконечно утешившее. «Спасибо, — Махиро гладил тёмно-красные волосы, высвобождая их из аккуратного хвоста на затылке. — Спасибо»… Он стащил с плеч Самона мягкую домашнюю рубашку, чтобы ощутить другое — биение сердца. Своей ладонью, прижавшейся к чужой груди грудью, щекой. Поцеловать и его — через упругую твердую плоть, каркас мышц и рёбер. И сказать что-то тоже. И Самон не препятствовал. Да, простынь и подушка пахли им, как и откинутое в спешке единения тяжёлое, тёплое, призванное защитить от крадущихся холодов одеяло — защитить обычного, мёрзнущего и подвластного простудам человека, который уже не мог вылечить рану простым приказом мысли и не мог купаться в горной ледяной реке зимой. И лекарствами тоже пахло — от прикроватной тумбочки. Самон прятал свою слабость и боль не потому, что стыдился: он не хотел обременять других. И опровержением этой слабости, нежеланием того, чтобы над ним тряслись и о нём переживали, отрицанием отношения, как к больному и хрупкому, Самон сам обнял Махиро — крепкими горячими руками, стиснул за плечи, словно железным ободом, потянул за собой и на себя. Красные волосы брызнули на подушку, как кровь, и зазмеились, стекая с белой ткани. Махиро стал целовать и их — прядь за струящейся прядью, пока не уткнулся в висок, где затаившееся в волосах серебро безжалостно просигналило прямо в глаза. Ресницы, обрамляющие серые радужки Самона, — темнее красного, почти бордовые, чуть выгоревшие на острых кончиках — дрогнули сожалением. Конечно, он бы хотел оставаться молодым и здоровым, что бы ни говорил и во что бы ни верил сам. Болезненной искрой Махиро представил вдруг его волосы совсем-совсем седыми. Он стёр сожаление с серых добрых глаз, касаясь губами жмурящихся век и ресниц. Сосчитал, сколько поцелуев надо от скулы до шеи, где стучала быстро-быстро жилка, а потом ниже, до выступающих, резко очерченных ключиц и груди. Он слушал сердце, обещая, кажется, вслух, как горячечной клятвой, что будет беречь его, будет любить. Как бы ни смешно это звучало и ни жалко, Самон дал ему знать, что тоже убережет эту доверчивую, доверившуюся открытость: зарылся ладонями во взъерошенные волосы Махиро, позвал его по имени. Хрипло, страстно, жарко, нежно, тоскующе — обращением, от которого мгновенно взмокло всё тело. Махиро стянул со сжавших его поясницу ног брюки и белье и кое-как избавился от собственной одежды. Потёрся щекой о негустую жестковатую поросль паха, вдыхая терпкий аромат желанного и подающегося ему навстречу тела. Время не заканчивается — оно поймано здесь в плен и застыло. Они оба — живые. Он раньше никогда не целовал человека своего же пола и не оказывался с ним в постели, но знал, что делать, или думал, что знал: вышло поэтапно, с заминками, но оттого только жарче и чувственней, когда в попытке целиком, быстро и жадно взять член в рот пришлось помогать себе обеими руками. Солоноватый вкус скользнувшей по языку головки оказался не противным или странным — волнующим. Как и ощущение твёрдого, закаменевшего от напряжения крепкого ствола под пальцами, рельеф проступивших синеватых вен, их пульсация. Одинаковое по природе своей с его собственным телом тело, реагирующее так же, так же возбуждающееся — в идентичности и её осознании был сладкий флёр запретного и тёмного. Самон глухо выдохнул стон и толкнулся навстречу. Насаживаясь ртом, заглатывая, не чувствуя, как натягиваются, трескаясь до крови, уголки мокрых от слюны губ, Махиро с трудом сдерживался, чтобы не сжать свой член, болезненно упирающийся в матрас, и не дойти до разрядки вот так. Но вязкая сперма горячо ударила в нёбо и растеклась на языке схожей с пивной терпкостью, Самон толкнулся ещё раз и обмяк, расслабляясь. Махиро выпустил член изо рта и сглотнул. Опустив голову на бедро Самона, вытер ладонью вымазанные в слюне губы и подбородок. Мокрая, липкая, в прозрачной пленке влаги рука устремилась наконец к изнывающему низу живота. Махиро растер слюну, сплюнул на пальцы ещё и добавил её как смазку. Приподнявшись и поцеловав Самона в грудь, он рвущимся от желания голосом попросил его лечь на живот. Тот послушно, с готовностью перевернулся и вытянулся, с блаженным вдохом опустив лицо на подушку и прикрыв глаза. Сам развёл ноги пошире. Махиро вжался губами в шею Самона, в ребристо выступающие позвонки, провел языком по солёной от пота коже и улыбнулся, чувствуя безудержную радость и счастье. Прослеживая губами позвоночник вниз до самой поясницы, с нежностью целуя родинки на лопатках и спине, он думал только о том, какой же Самон красивый. Как не подобало такому быть одиноким, есть одному, спать одному, самому раздеваться. Что в эту красоту гибкого и ладного тела, бледной кожи, чуть резковатых острых черт лица утрата магии поселила трагичность и боль, и они бурлили под кожей, отравляя, губя, убивая, а всего-то надо было кому-то появиться на пороге дома в пригороде и сказать, дать понять — человек в том доме дорог, любим и желанен. Каждой морщинкой, серебряной прядью, тёмной нитью выступающей под кожей вены, впадиной и изгибом, уже отсутствующей способностью залечивать раны физические и всегда бывшей, так и оставшейся — душевные. Желанен даже слабостью, которая никогда из-за этого не будет причиной и ощущением бремени. Самон говорил, что не ждёт благодарностей, но они были сильней Махиро. Осторожно, бережно, чтобы не навредить, он проник сперва влажными от слюны пальцами, потом, стиснув зубы, медленно вошёл, и жар, гладкая теснота тела под ним, теперь объявшая, казалось, со всех сторон и замкнувшаяся, заставила Махиро застонать в голос. Ему потребовалось совсем немного, чтобы кончить так бурно и оглушающе, будто по голове зарядили набитым чем-то тяжёлым мешком — меньше десятка толчков, и он выгнулся от пронзительной судороги, распластался, как упал, бессильно раскинув руки. Утонул лицом в рассыпавшихся красных волосах и дышал глубоко, порывисто, пока запахи пряностей и собственное стремительно разгоняющее кровь сердце не успокоили его и не успокоилось. Махиро чувствовал, как Самон гладит его ладонь, дыхание напротив подушечек пальцев, губы. Он почувствовал и улыбку. Тоже. — Я... — начал он было. — Тяжёлый, — закончил Самон. Они рассмеялись — устало и тихо, прижимаясь друг к другу, переплетая пальцы и оглаживая их, слишком полные случившимся, чтобы разговаривать. Махиро перекатился на бок, бездумно и уютно устраиваясь поудобнее, чтобы уже до утра не покинуть постель. Было жарко, но он нашарил ногой одеяло и подтащил поближе. Октябрь капал за окном, и в жизни не-магов были всякие разные вещи вроде простуд и ангины, а под одеялом, в сдвоенном тепле, можно было уберечься от них, и Самон понял и помог Махиро, набросив на его плечо уголок и поплотней укрыв. Потянулся, чтобы погладить Махиро по щеке и скуле, улыбнулся ещё раз — совсем по-детски безмятежно, устроил голову на подушке рядом, касаясь лбом лба, и уснул. Мгновенно — как находящийся в безопасности. Махиро смотрел на него долго и успокоенно и знал, что «как» здесь лишнее. Самон сказал ему тогда, прежде чем поцеловать: «Магию можно найти в человеке». Махиро не предполагал пока, сколько вычерпает её из себя. Но он сделает это, пусть даже от него останется в итоге только костная пыль и ветер. И сердце Самона будет стучать очень долго. Ещё тридцать лет. И ещё. Он накрыл ладонью место на груди лежащего рядом с ним человека, под которым звучала упрямая жизнь, и, не смыкая глаз, стараясь не шевелится, слушал её до утра. Драгоценное для себя биение. Друг Махиро спал.