Признание

— Мама, а что такое любовь? Внезапный вопрос Эммы заставил Изабеллу подавиться только что заваренным чаем, отчего женщина ещё какое-то время не могла прийти в себя, прежде чем вернуть привычную спокойную маску. — А что такое, солнышко? — Мама поинтересовалась, пусть уже и начала догадываться о содержании ответа. — Есть кто-то, кого ты любишь? Практически во всех книгах, которые она смогла прочесть, основную сюжетную линию составляла любовь — а где не составляла, непременно была вскользь упомянута. И Эмме, гениальной Эмме, до безумия хотелось попробовать это чувство на собственном опыте, так сказать, «вкусить запретный плод». Любопытство не было грехом, но и толкающим на благие свершения качеством также не являлось. Поэтому она решила тщательно подготовиться к этой самой «любви», о которой так много и часто писали различные авторы. Эмма не часто покидала дом и круг её общения составляла исключительно её семья. Приемные родственники — все как один дорогие для неё люди — были единственными, кто мог помочь ей испытать данное переживание. Рассматривая все возможные кандидатуры, она попросту не могла выбрать кого-либо ещё. К девушкам её не тянуло, а малыши казались слишком маленькими для чего-нибудь подобного. Дон… Дон был Доном и даже будучи весьма твердолобой в плане чувств, Эмма не могла не заметить, как он смотрит на Гильду. Рей казался чересчур замкнутым и отстраненным, хоть у него и было доброе сердце; она знала, что у них едва ли что-то выйдет. Оставалась всего одна весьма и весьма сомнительная кандидатура, в которую, всё же, Эмма верила гораздо больше, чем в остальных. Потому что Норман всегда был таким удивительно чутким, понимающим и улыбчивым Норманом, что её настроение сразу же молниеносно поднималось вверх по шкале, при одном только взгляде на своего лучшего и самого близкого друга. — Я не знаю, — на секунду, в зеленых глазах промелькнула тень сомнения, но мгновенно испарилась, будто бы её никогда и не было. — Правда не знаю. Изабелла улыбнулась уголками губ такому ответу; ей-то, как проницательной взрослой женщине, давно уже стало всё понятно. А если и не совсем понятно, то на чисто интуитивном уровне, предельно ясно. Ведь она воспитывала всех их уже столько лет и до выпуска оставалось всего ничего — каких-то полгода. В этот дом не попадают счастливые дети, но Изабелла делала для них всё возможное и невозможное, лишь бы они такими выпускались. Благодатный дом, лучший дом… да, таковым его сделала для них мама. Умнейшие из умнейших дети, которых она вырастила и знала, как облупленных. Что ж, даже гениям свойственны общечеловеческие шалости. Изабелла осторожно поставила чашку обратно на блюдце и теперь с мягкой улыбкой смотрела прямо в глаза своей воспитаннице. Кажется, примерно так говорили бы мать с дочерью в нормальных условиях. Не в этом странном мире, где Эмма — всего лишь сирота, а Изабелла — её надзиратель. Надзиратель ведь, не иначе. Ведь демоны не смогут пройти мимо такого очаровательного мозга, не так ли? Но сейчас они просто мирно поговорят о любви. Так, как следует. Изабелла не хотела, чтобы у её дорогих воспитанников остались какие-либо сожаления. — Моя дорогая Эмма, как насчет того, чтобы спокойно подойти к человеку, который тебе нравится и сказать, что он тебе не безразличен? Просто поговорить… — Мама всегда знает, что будет наилучшим исходом для её детей. Мама всегда чувствует, что нужно сказать, чтобы ребенок стал чуть-чуть увереннее в завтрашнем дне. — Неплохая ведь идея, согласись? Эмма не ответила; вместо этого девчушка лишь спокойно кинулась с объятиями на маму, всеми силами пытаясь выразить свои чувства к ней. Для неё Изабелла — это до безумия прекрасный, близкий человек, замены которому никогда не найдется. Впрочем, она и не собирается искать. Слишком дорога ей именно эта женщина. Мама. Без сомнений, она была для неё самым близким человеком. До определенной поры. Которая, стоит заметить, началась ровно в тот момент, когда один очень вежливый и тихий молодой человек случайно подслушал их разговор о любви. Если у Эммы появился кто-то более важный, он, конечно, примет этот выбор. Примет без лишних слов. Вот только… никогда и ни за что не смирится. Норман не мог так просто отпустить любовь — а он был в этом на сто процентов уверен — всей своей жизни к какой-то непонятной абстрактной фигуре. Вот, сейчас, посмотрит, изучит, поймет. Первой кандидатурой для Нормана стал Рей: теперь блондин наблюдал за ним практически двадцать четыре часа в сутки, лишь бы убедиться в своей правоте или развеять лишние подозрения. Мысль о том, что Эмма могла предпочесть ещё одного друга детства ему заставляла сердце неприятно сжиматься, но не более того — он и сам понимал: Рей хороший человек и, в случае чего, сможет о ней позаботиться. Дальнейшие наблюдения — как в тумане. Пришлось изрядно попотеть, чтобы не загреметь в медпункт с высокой температурой — ведь это помешало бы осуществлению его плана. Он перебрал всех и каждого в этом треклятом доме и, в итоге, остановился на Рее. Что ж, даже гении иногда нуждаются в толике ясности. — Ну так, мне озвучить кто ты, или сам? — проворчал тогда Рей, не отрываясь от книги, которую совсем недавно получил от Мамы. Норман напрягся. Он был зол на Эмму за то, что не поделилась такой важной информацией, на Рея за некую осведомленность, но больше всего — на себя. За ревность и глупость. Реакция Рея весьма отчетливо дала понять, что он просчитал отнюдь не все ходы и теперь проигрывал, по сути, по самой простой и нелепой причине: не заметил очевидного. Хотя, зависит от того, что вообще можно было назвать очевидным. И свои же собственные чувства для Нормана были куда менее очевидным понятием, нежели чувства окружающих. Возможно, это и стало бы для него одним из самых сложных пунктов собственной жизни, если бы он только уделял этому вопросу чуть больше внимания. Должно быть, он бы не тратил нервные клетки впустую, если бы был в состоянии переварить единственную всплывшую разгадку. Норман не был бы гением, если бы не смог прийти к самому простому выводу. Единственным, в кого Эмма могла быть влюблена выходил… он сам. Как глупо, боже. Можно было бы и догадаться. По мимолетным касаниям, по брошенным взглядам и совершенно случайным столкновениям в свободное время; по нежной и особенно трогательной улыбке, направленной в его адрес и, конечно… откровенности. Да, с ним Эмма была откровенна, как ни с кем другим. Может, даже чуть больше, чем с Мамой. Это ли не базовые признаки влюбленности? Спустя приблизительно две недели с момента того разговора о любви, Эмма решилась действовать. Её план был предельно прост: вызывать Нормана на откровенный разговор во дворе, признаться и… получить ответ. Последний пункт казался самым сложным и практически невыполнимым, потому что Эмма не была уверена, что в случае отказа они сумеют сохранить дружеские отношения и, по правде говоря, до ужаса боялась, что в результате всей этой любви она потеряет одну из самых важных связей в своей жизни. — Эмма, ты не сильно занята? — он подкрался сзади совершенно неожиданно, да так, что рыжеволосая чуть не взвизгнула. Мало что может сравниться с ситуацией, когда объект симпатии оказывается прямо за твоей спиной, пока ты изо всех сил планируешь признание в своих чувствах. Но нужно было взять себя в руки и успокоиться. — Нет, что ты. — Выдавить из себя максимально дружелюбную улыбку из-за нервов удается из рук вон плохо, поэтому Эмма до безумия беспокоится, что Норман заметит её состояние и догадается обо всем сам раньше, чем она успеет что-либо сказать. Он ведь всегда был таким. Слишком чутким, слишком внимательным. Парочка единомышленников в полном молчании — оба были погружены в свои мысли до невозможности, — гуляли возле дома. Ни теплый ветер, ни шелест листвы или радостные крики веселящихся детей — ничто не могло заставить их обратить внимание друг на друга или хотя бы отступиться от своих планов. Когда они оказались под одним из самых старых деревьев, Эмма всё ещё пыталась собраться с мыслями. Она не видела чужих горящих глаз и абсолютно идентичного беспокойства у человека напротив. Может, попросту не хотела видеть. Но он опередил её. — Эмма, посмотри на меня, пожалуйста. — И Эмма неохотно поднимает глаза. Боится увидеть осуждение, немое порицание; но вопреки всем своим ожиданиям видит совсем не то, что привыкла видеть. Не то, что могла бы. Норман просто намного смелее, чем кажется. Может, Эмме всё это время только казалось, что он застенчив и никогда не показывает своих настоящих желаний, потому что сейчас он так искренне касается её губ своими, так неправдоподобно легко расплывается в улыбке, что ей до сих пор не верится. Их невинный поцелуй заканчивается из-за злополучного кислорода, но ни один из них не спешит разрывать зрительный контакт — Эмма и Норман не отрывают глаз друг от друга; они ведь впервые видят мир в таком ключе. Совсем ещё дети. Совсем ещё… Влюбленные и счастливые. Эмма опомнилась первой. — По правде говоря, я хотела сказать, фразу, которую раз за разом прокручивала у себя в голове. — Ты наверняка будешь смеяться, но я хотел сказать то же самое. — И, предсказуемо, услышав его ответ, она заливисто смеется. Не потому, что слова Нормана смешные. Вовсе нет. Просто она и помыслить не могла, что всё будет так просто. Такое простое и легкое признание, закончившееся счастливым концом. По крайней мере, на тот момент они ещё не знали, что скоро им придется распрощаться друг с другом навсегда просто из-за того, что они родились в этом мире. Из-за того, кто они есть. Провизия с человеческой фермы. Товар высшего качества. Изабелла смотрела на мило обнимающихся Нормана и Эмму, с трудом сдерживая слёзы. Она была сильной женщиной, но свою первую любовь, Лесли, помнила до сих пор. И больше всего на свете она боялась, что её любимая Эмма повторит её судьбу. Но признаться в этом она не посмеет.