Западно-побережный

Ким Сокджин любил свой родной город болезненной, глубокой любовью. Соединённые Штаты Америки — страна свободы. Южная Корея — страна строгих правил и осуждения за любую маленькую оплошность. Если бы Сокджину предложили выбор между этими двумя странами сейчас, когда жгучая юность осталась позади, когда четвёртого декабря этого года его будут поздравлять с двадцатисемилетием, когда, вроде, восприятие мира уже взрослое и серьёзное и юношеский максимализм с жаждой приключений почти исчезли из сердца, то он всё равно бы выбрал Америку, но не Корею. Родители рассказывали, какой там тяжёлый воздух, как тяжко там жить, имея чуть более свободную и раскрепощённую душу, не похожую на среднестатистическую корейскую; как быстро становятся отвратительными мелькающие смазливые лица их знаменитостей на всех плакатах, экранах, обложках журналов, а также их однотипные песни об одной и той же любви. Родители уехали из страны совсем без сожалений. Без таких же сожалений они вырастили и своего сына. В Сокджине нет ни капли любви к Корее, несмотря на то, что она должна была стать его родиной. Вместо неё его настоящая родина — жаркая Калифорния с бескрайними чистыми пляжами, холодным океаном и ярким солнцем. И он вырос таким же свободным, как и гуляющий между улочками солёный океанский ветер. Но свобода здесь не дурманящая: она есть, ты её чувствуешь, однако законы и элементарную мораль никто не отменял. Без определённых ограничений, правил люди бы не смогли создать общество, не смогли бы сосуществовать и развиваться, поэтому всё это нормально, так и должно быть. Главное, что есть свобода слова, свобода в любви, образе жизни и самовыражении, чего не всегда добьёшься в далёкой Южной Корее. Родители не хотели, чтобы любимый сын рос, как часть серой массы. Они хотели раскрыть все его таланты, потому предлагали ему попробовать себя в музыке, живописи, науке, лингвистике и во всём остальном, где можно себя реализовать. Благодаря различным кружкам и курсам, на которые ходил Сокджин в школьные годы, он научился играть на гитаре, нашёл в себе талант певца и понял, что совсем никудышен в спорте. Но остановился он, в конце концов, на профессии повара, которой отдался всей душой. Сокджин работал в ресторане не сильно роскошном, зарплата не такая большая, как хотелось бы, официанты и помощники не все приветливые и дружелюбные, но Сокджин искренне любил своё дело и менять что-либо пока не желал. Ещё он до ноющей боли любил Калифорнию. Уехать куда-нибудь отсюда было для Сокджина совсем нежеланным и даже пугающим, когда он впервые устроился на подработку на третьем курсе университета. Палящее солнце, солёный прохладный ветер, голубое небо и вечно испачканные в песке стопы — всё это часть его жизни. Нет ничего прекраснее океана, омывающего пустые или заполненные людьми берега; нет ничего прекраснее кружащихся над ним снежинок зимой или отражённых о водную гладь первых весенних лучей; нет ничего роднее даже унылого серого пейзажа осенью. Сокджин проводил мальчишкой почти всё время на пляже и влюбился в него самой чистой, светлой детской любовью, которая была слабее только любви к маме с папой. Он жил океаном, набирался энергии у солнца по утрам, когда уходил в школу, и бегал по песку с друзьями вечером. Тогда думалось: «Как классно здесь жить! Лучшего места на свете нет!», но есть у человека один этап в жизни, когда всё мировоззрение кардинально меняется. Взросление — худшая, на самом деле, вещь. Переломным моментом для Сокджина стало его двадцатитрёхлетие. Вроде бы: прекрасный возраст, всё только впереди и будущее горит ещё самыми яркими красками, а детство почему-то начинает угасать в воспоминаниях. Точно также угасла его трепетная любовь к океану, солнцу, солёному ветру и белому песку, словно догорела до самого конца спичка. Калифорнию разлюбить не получилось — любовь к ней явно врождённая, — но при её упоминании начало странно болеть сердце, и Сокджин не мог объяснить почему. Тогда ему впервые захотелось переехать в другой штат. Мечты из космических превратились в земные; когда вдыхаешь воздух, проходя недалеко от набережной, носоглотка будто набивается солью; под палящим летнем солнцем жарко невыносимо, поэтому большую часть времени начинаешь с удовольствием проводить дома, под кондиционером и с зашторенными окнами; песок обжигает ноги так сильно, что ходить без тапочек по нему кажется чем-то запредельным; яркий голубой цвет неба выжигает глаза не хуже солнца. Всё то, что ещё совсем недавно казалось жизненно необходимым, резко потеряло свою важность. Будто бы та бескрайняя любовь была простым сном. В двадцать четыре Сокджин купил себе квартиру в штате Колорадо и переехал туда. Калифорния провожала его с утра ясным солнцем, а когда он сел в свой поезд, то тёмно-серые густые тучи наполовину закрыли небо. Родители отпускали сына в настоящую взрослую жизнь с лёгким сердцем, почти не волнуясь за него: Сокджин коммуникабельный, знает, как общаться с людьми и как им понравиться, поэтому прижиться он там сможет без проблем. Колорадо называют американской Швейцарией из-за бескрайних зелёных лугов, поэтому Сокджин искренне верил, что чистый воздух природы вытеснит соль из лёгких. Верил, что сможет начать новую страницу жизни. В Колорадо он встретил прекрасную девушку, с которой завязались первые по-настоящему серьёзные отношения. Она была американкой с французскими корнями и говорила с милым акцентом, потому что большую часть жизни прожила во Франции, разговаривая на французском, а не на английском. Милая, очаровательная, с тонким ароматом французских духов она пленила Сокджина, стоило только встать рядом на автобусной остановке и познакомиться. Роман завязывался постепенно, полный приятного времяпровождения в компании друг друга. Ссор в начале было мало, потому что зародившаяся любовь позволяла закрыть глаза на все недомолвки и противоречия. Сокджин думал жениться на ней спустя полгода, но они внезапно поссорились, катастрофично разойдясь во мнениях, и напоследок возлюбленная помахала билетом во Францию в один конец перед лицом Сокджина. Она улетела, а вместе с ней улетела и вера в любовь. В Колорадо Сокджин устроился на работу в дорогой ресторан, начав зарабатывать хорошие деньги и жить лучше, чем среднестатистический гражданин. Эта была работа мечты, на которую Сокджин ездил каждый день с большим удовольствием, и возвращался в уютную двухкомнатную квартиру, где из окон по утрам можно было наблюдать рассвет. Было спокойно, классно, и Сокджин смело заявлял, что наступил новый этап в его жизни. А потом, двадцать шестого июля два года спустя, в сердце ударила тоска. Калифорния снилась по ночам то в кошмарах, то в добрых снах, но неизменно оставляла после себя фантомное чувство горящих от солнца щёк и солёного привкуса на языке. Воздух Колорадо действительно заставил Сокджина забыть о запахе океана, но выветрить его окончательно из души не получилось. Океан — это болезненное клеймо, это навсегда, это настолько неизбежно, что иногда слышится звон кандалов на ногах и руках. Вспоминая детство, вспоминая все вечерние, дневные, утренние прогулки по пляжу, собственное десятилетие, отмеченное на берегу спокойного океана, вспоминая жар от солнца и запах соли с водорослями, Сокджин уже покупал билеты на поезд обратно. Навестить родителей — прекрасная идея, и было проще оправдать себя этим, чем слабостью, которая не даёт отпустить прошлое. «Это такой грёбаный стыд».

***

Пляж, любимый когда-то до беспамятства, всё такой же: с тёмным песком, синим океаном, омывающим берега, пустынный и одновременно такой заполненный сразу всем. И воздух знакомо забивает носоглотку солью, но Сокджина уже не тошнит от этого. Он побрёл тяжёлым шагом по песку, рассматривая спокойные волны и затянутое сумеречными облаками небо; на часах шесть утра, и из просветов на небе выглядывают лучи солнца, а само оно золотистым шаром поднимается из-за далёкого горизонта. Ветер холодный, но погода была сухой, тёплой: август радовал дуновениями осени и редкими жаркими днями, напоминающими, что лето ещё здесь, не ушло, но до его ухода осталось ничтожно мало времени. На пляже было пусто: стоящий в одной толстовке Сокджин и бегающий вдоль берега парень, который не побоялся заболеть, будучи без футболки и с подкатанными до колен спортивными брюками. Его ступни шлёпали о мокрый вязкий песок и наверняка замёрзли от холодных приливов воды; парень крепкий, высокий, с классной татуировкой на левом боку, на спине и с забитым правым предплечьем. Сокджин не хочет набивать себе татуировку, но на других людях их очень любит. Он заметил одиноко лежащую чёрную футболку и старые потрёпанные кроссовки, явно принадлежавшие спортивному незнакомцу, и почему-то решил присесть на холодный песок именно рядом с его вещами. С мимо пробегавшим парнем они обменялись короткими взглядами. Единственными правилами, которые Сокджину навязывали, были правила приличия. США — страна свободы, но внутри каждой семьи свои законы, которые соблюдаются только в ней, и государства с конституцией здесь совсем не имеют значения. Его мама профессиональный менеджер, знающий, как разрекламировать любую кампанию и продать любой товар, поэтому уметь общаться с людьми ей было просто необходимо. Мама всегда была немного помешана на этикете, не вынося его не соблюдения, поэтому вместе с папой они жили под её строгим надзором и нравоучениями. Конечно, Сокджин сейчас ей безмерно благодарен за своё умение держать эмоции под контролем и природное обаяние, передавшееся по наследству, но во времена буйного подросткового возраста подобное было совсем не в кайф. Кому же хочется слушать лекции о том, как правильно отвечать на вопросы от незнакомцев или почему не стоит с учителями вступать в конфликт, когда в голове были одни гормоны. Хотелось наоборот — идти против всех возможных правил и системы. Сокджин и шёл, жалел об этом после, когда поступал в университет с табелем не таким идеальным, как хотелось бы, но в итоге оставил свои ошибки навсегда в прошлом, изредка их вспоминая и посмеиваясь над своим юношеским максимализмом. Сокджин помнил о том, что смотреть неотрывно на незнакомца — неприлично, но не может не следить за бегающим вдоль берега парнем, провожая его взглядом от одного конца до другого. Ему нечего делать, и это простое любопытство, обычная маленькая наглость, которую оправдывать как-нибудь он совсем не хотел. И незнакомец его взгляд не проигнорировал. Высокая фигура остановилась перед Сокджином в один момент и спокойно зашагала прямо к нему. На парне была смешная нежно-розовая панамка, и не получилось оторвать глаз почему-то именно от неё. Зашуршал песок, когда незнакомец поднял с песка свою футболку, отряхнул, но не надел обратно. Он плюхнулся рядом с Сокджином, откинувшись на руки позади, и молчал. А Сокджин разглядывал набитое на весь чужой бок «Young forever» каллиграфическим почерком; татуировка очень красиво смотрелась на накаченном теле. — Чтобы всегда помнить о лучших годах жизни? — Сокджин легко кивнул на татуировку, снова бегло пробежавшись взглядом по витым буквам. Корейский он выучил по собственной воле и, видя, что собеседник явно азиатского происхождения и даже корейской крови, решил попробовать поговорить на не ставшим родным языке. В случае чего, всегда можно перейти на английский. — Чтобы всегда помнить о том, что молодость — это состояние не физического тела, а души. Сокджин улыбнулся; голос у парня был низкий, с лёгкой хрипотцой, и очень чистое произношение — настоящий кореец. Он повернул голову в сторону волнующегося океана и тихо заговорил: — Пять лет назад я хотел набить себе на руке фразу «Я такой западно-побережный», а сейчас хочется то же самое, но добавив в конце: «и это грёбаный стыд». Парень хмыкнул, дёрнулся и неловко задел его плечом. Длинные загорелые ноги вытянулись рядом на песке. — Ты сюда переехал или живёшь с детства? — Родился здесь. Родители ещё задолго до моего рождения переехали из Кореи в Америку. Так что, это мой родной город, мой родной пляж и родное небо над головой. Но, знаешь, — Сокджин смешно сморщил лицо и тряхнул чёлкой, — в двадцать три от океана начинает немного тошнить, особенно когда живёшь всю жизнь на его берегу, не зная, что такое дышать без соли в воздухе. Отвратное чувство, хотя всего четыре года назад я хотел на нём жениться. Сейчас мне двадцать шесть, и ещё хуже тоска, которая возвращает меня обратно в прошлое, от которого я уехал. Сокджин был корейцем снаружи, но внутри — настоящим жителем Калифорнии, действительно тем самым «западно-побережным», в чьих глазах отражалась только бескрайняя водная гладь и ослепительное солнце высоко над горизонтом, как бы не хотелось ему эту сущность в себе подавить. Как бы не хотелось никогда не понимать своих же странных, болезненных чувств. — Думаю, это из-за того, что у тебя корейская душа, а не калифорнийская. Хотя по твоим глазам не скажешь. Тёмно-карие радужка Сокджина была с рыжими крапинками вокруг зрачка, будто выгоревшими на солнце настолько палящем, что сгорает под прямыми лучами уже не только физическое тело. Солнце затронуло его душу, сделав невероятно красивым. — Я не люблю Корею. Я люблю свободу и вижу её здесь, в Соединённых Штатах, в песках Калифорнии и лугах Колорадо. Здесь моё «всё» и моя душа тоже. Так что, думаю, причина другая. Парень в смешной панамке поднялся с прохладного песка, отряхнул свои мешковатые брюки, засыпав песчинками чужую ладонь, и заглянул в глаза Сокджина. Тот посмотрел в ответ сверху вниз, замерев в ожидании. — Как тебя зовут? — Ким Сокджин. — Ким Намджун. Приятно познакомиться. Намджну протянул ему свою руку, крепко, горячо, но коротко пожал сокджинову, запачкав песочной пылью, и его большую тёплую ладонь почему-то хотелось не отпускать чуть дольше положенного. Наверное, потому что пальцы замёрзли слишком ощутимо. — Я свободен целый день. Не хочешь ещё немного побеседовать, но только в более уютном месте? — С радостью. Намджун мельком подумал, что в тёплую улыбку Сокджина не влюбиться наверняка трудно. — Только здесь поблизости мало достойных мест, где можно поговорить, — продолжил, тем временем, Сокджин. — Нужно ехать куда-то. Или… можем пойти ко мне домой. Намджун поднял брови и ухмыльнулся. — Не боишься незнакомца в дом приглашать? — Нет, — он пожал плечами. — В этой стране жёсткий расизм, по нескольку убийств каждый день, легально разрешено носить с собой оружие, и я боялся, только когда был маленьким. Это называется «ко всему можно привыкнуть». — Я-то надеялся на ответ по типу: «Нет, ты хороший, тебе можно доверять», — наигранно разочарованно выдохнул Намджун. — Далеко до твоего дома? — Нет, пятнадцать минут ходьбы. Идём. Сокджин легко вскочил на ноги и отряхнулся. Джинсы на нём свободно свисали, совсем не облегая ног, и уютная светло-розовая толстовка также была велика на пару размеров. Он выглядел немного болезненно худым, в отличие от следящего за своим телом Намджуна, потому казался хрупким и милым, несмотря даже на высокий рост и широкие плечи. И Намджуну он явно понравился. Улицы, которые они проходили, встречали тишиной. Солнце поднималось всё выше, разгоняя тёплыми лучами утренние облака, открывая нежно-голубой цвет неба. Дом Сокджина был двухэтажным и широким, с ухоженным газоном и большим гаражом; от него не веяло старостью, но и новеньким последний раз он был уже давно. Сокджин открыл двери, впустил первым Намджуна и закрылся обратно на замок. Родители уехали к друзьям на весь день, ночь и половину следующего дня точно; они пытались позвать с собой Сокджина, но тот отказался. — У тебя мило дома. Сокджин поднял взгляд и столкнулся с тёмными глазами Намджуна. Тот снял свою панамку, оставив её на комоде в коридоре, и отчаянно приглаживал ладонью растрепавшийся ирокез; растерянным он выглядел мило. Панамка позволяла видеть только выбритые светлые виски, но густые, выкрашенные в пепельно-серый волосы понравились Сокджину намного больше. — Это родительский дом. Я здесь уже не живу и гостем являюсь редким. Они прошли в гостиную, и Намджун бессовестно упал на диван, с интересом оглядываясь вокруг. — Уютно очень. Сразу понятно, что не живёшь, потому что выглядишь слишком холодным и грустным для такого тёплого местечка. — Ну, спасибо. У Намджуна абсолютно дурацкий смех, и когда он засмеялся, то Сокджин специально отвернулся, чтобы не обидеть скривившимся лицом. Обижать его совсем незачем и не хотелось. Часы бесшумно тикали на стене. — Будешь чай или кофе? — Кофе, пожалуйста. Сокджин принялся готовить им кофе и доставать печенье с верхней полки на кухне. — Намджун, сколько тебе лет? — поинтересовался он, подбирая подходящую для сладости посуду. — Двадцать четыре. Но в сентябре уже стукнет двадцать пять. Голос Намджуна был плохо слышен из гостиной, но идти вслед за Сокджином он не захотел, предпочитая наверняка твёрдому стулу мягкий диван. Хотя он и не знал, что у них все стулья с мягкой обвивкой. — Какими судьбами в Америке? — Учёба. — Оу, на кого учишься? — Сокджин искал подходящие чашки в шкафчике и никак не мог понять, куда родители спрятали его любимую чашку. Пока не вспомнил, что забрал её с собой в Колорадо. Хорошо, что Намджун не услышал, как он приложил ладонь к своему лицу. — Я переводчик. Закончил четыре курса на лингвиста в университете в Сан-Диего и пошёл на магистратуру туда же. Сокджин кивнул на это головой и похвалил парня, сказав, что его профессия очень хорошая. Языки — это здорово, Сокджину нравилось изучать их в школьные годы, но должной страсти к ним никогда не было, поэтому связывать своё будущее с лингвистикой он не захотел. Кофеварка, тем временем, заливала в чашки ароматный кофе. Сокджин поставил их на поднос вместе с тарелкой печенья и понёс в гостиную. Пустой журнальный столик украсила принесённая посуда, а свежий утренний воздух в комнате смешался с запахом кофе. Намджун взял одну из чашек и осторожно отпил, глубоко вдохнув потрясающий аромат. — Ой, а тебе сахар нужен? — Сокджин только хотел сесть тоже на диван, но вспомнил, что совсем забыл спросить об этом гостя. — Прости, я что-то рассеянный сегодня. — Не нужен, спасибо, — Намджун бережно держал в пальцах горячую чашку. — Мне, кстати, звать тебя хёном или просто по имени? — По имени. Мне чуждо всё корейское, — отмахнулся он. Сокджин взял свой кофе и тоже сделал глоток. Он пил его второй раз за два часа, и это не очень хорошо для здоровья, но что-либо менять было уже поздно. — Ты можешь называть меня Джином, здесь все меня так зовут. Намджун повернулся к нему с улыбкой на губах. — Я хочу побыть особенным, Сокджин, спасибо. Зачем ему быть особенным для незнакомого парня, Сокджину, видимо, не понять никогда. Однако это чуть затронуло его сердце: полным именем его не называют уже даже родители, потому что использовать сокращение, более подходящие для Америки, было привычнее и удобнее. Сокджин пока не мог этого признать, но Намджун действительно предстал перед не таким, как все. Может, вскоре он станет особенным. Чего только стоит его розовая панамка, кажется, одна такая на весь их маленький городок. Сокджин посмеялся на свои же мысли. — Что же ты забыл в нашем маленьком городке? — спросил он, удобно устроившись на диване. — Здесь живёт мой друг. Он пригласил меня на барбекю. — Вот как, — Сокджин улыбнулся. — Атмосфера для отдыха тут та, что надо: очень спокойное у нас место. Намджун сёрбал тихо кофе и, заметив оглянувшегося на него Сокджина, тут же смущённо опустил голову вниз. Не сумев управиться с дрогнувшими от стыда руками, он неловко поставил чашку обратно, звучно ударив её дно о стекло стола. — Чего ты такой неловкий, — мягко сказал Сокджин. — Всё в порядке же. Пару минут назад Намджун активно закреплял за собой статус смелого, отчасти дерзкого молодого человека, который не боится людей и знакомств. Но, увидев, как он сильно смутился лишь от того, что застукали за чем-то неприличным (пускай и пустяковым, на самом деле), все сокджиновы наблюдения оказались под вопросом насчёт их правдивости. — Прости, просто я… — начал поспешно Намджун, но Сокджин его прервал: — Не извиняйся и не оправдывайся, ты ничего не сделал. Моя мама тебя бы уже отругала, но я — не она. Расслабься. Намджун на шутку даже не улыбнулся, а только кивнул смущённо, снова потянувшись к чашке с кофе. Его щёки по-прежнему оставались розоватого оттенка. Они продержали неловкое молчание, и Сокджин, не желая, чтобы оно продолжалось и дальше, решил спросить, какие музыка и фильмы нравятся его новому знакомому. И с темой, видимо, не прогадал: Намджун допил одним мощным глотком кофе, отставил поспешно пустую чашку на стол и открыл рот — мировым ораторам пришлось бы в этот момент подвинуться на пьедестале. Такой страсти в человеке Сокджин ещё не встречал, потому начало намджунового рассказа честно и внимательно слушал — даже удалось вставить и свою хорошую реплику, — но когда его занесло в далёкие дебри хип-хопа и создания музыки, понимать, а соответственно и слушать, что-либо перестал. Просто смотрел на сопровождающие его слова жесты рук, на бегающие по всему Сокджину и комнате глаза, лихорадочно горящие, и на его родинки на лице. Намджун был не то что бы красивым с модельной точки зрения, но в нём точно была видна настоящая мужская красота: харизма и сила заметны были с первого взгляда. А красивое крепкое тело и низкий, чуть хрипловатый голос, делали Намджуна, как мужчину, ещё краше. Сокджину почему-то вдруг очень захотелось, чтобы их сегодняшняя первая встреча не оказалась последней. — Эм, Намджун, я думаю, ты что-то увлёкся, — прервал неловко его монолог Сокджин. Это, конечно, было невежливо, но продолжать слушать то, чего не понимаешь, было ещё хуже. — Прости, но я перестал понимать тебя ещё с момента, где ты принялся перечислять артистов, которыми ты восхищаешься. Намджун замолчал тут же и абсолютно очаровательно залился стыдливым румянцем. — Прости, пожалуйста, — он опустил голову вниз и сжал свои ладони между коленей. — Я правда переборщил чего-то. — Тебе будто не с кем об этом поговорить, — сокджиновы губы снова дрогнули в улыбке. И сразу после этих слов лицо Намджуна поменялось: сначала он глянул мельком на Сокджина, а потом его губы сжались в прямую линию, и взгляд, опущенный вниз, стал странно тяжёлым. Сокджин держал паузу, ожидая от него ответной фразы, но её всё не было и не было. Он осторожно произнёс, разрушая своим голосом повисшую тишину: — Что, правда не с кем? Вопрос, честно говоря, для первой встречи ужасный: слишком личный, тот, о котором с незнакомцами не должны говорить, но который легче всего обсудить именно с незнакомцем. Намджун поспешно взял себя в руки и отмахнулся: — Извини, забей. Его фраза прозвучала грубо, но Сокджин ничуть не воспринял её как оскорбление. Он видел и понимал, что просто узнал то, чего знать не хотел ни он, ни Намджун. Что просто случайно увидел чужую проблему. — Приходи ко мне и говори сколько угодно о музыке. Я с удовольствием послушаю тебя. Нахмуренные намджуновы брови вздёрнулись в удивлении вверх, а потом Сокджин встретился с его полным восхищения взглядом. Намджун благодарно поклонился ему пару раз, в порыве даже взяв за руку, и сказал, что с радостью будет приходить, но надоедать ни в коем случае не станет. Сокджин улыбался и отвечал, что всё в порядке. Время за последующими разговорами пролетело совсем незаметно. Намджун в один момент, полностью довольный беседой и накормленный «самой вкусной, после маминой, едой», засобирался уходить, ссылаясь на наверняка волнующегося за него друга, потому что ушёл Намджун на пробежку без денег и телефона, а времени уже прошло явно больше, чем должно было пройти с момента его ухода. Сокджин кивнул: часы показывали почти десять утра. Прошло и вправду много времени. — Эта панамка просто потрясающая. Не выбрасывай её никогда, — сказал напоследок Сокджин, провожая гостя в коридоре. Намджун многозначительно улыбнулся на его слова и подмигнул: — Ради тебя, baby, буду хранить как зеницу ока. Сокджин возмутился на подобное обращение, но Намджун, смеясь, ушёл поспешно, оставляя после себя запах кофе и непривычную тишину в доме. А ещё забытый на комоде напульсник, который доказывал, что эта встреча была первая и не последняя.

***

У Намджуна потрясающие ямочки на щеках, которых очень приятно касаться пальцами; у Намджуна тёплые ладони и крепкие медвежьи объятия; у Намджуна скромная улыбка всегда красуется на лице, и он совсем не такой крутой парень, каким показался в начале: он просто большой добрый медведь, который неуклюжий ужасно и безумно милый. С Намджуном, как ни с кем другим, захватывающе и волшебно бродить по пустому пляжу всю ночь напролёт, любуясь звёздами и луной; с ним, как ни с кем другим, приятно говорить на философские темы, про мелочи жизни и про любовь, не боясь высказывать все свои мысли. С Намджуном правильно и ужасно хорошо. Сокджину однажды показалось, что он немного влюбился. Но эта промелькнувшая единожды мысль не имела, на самом деле, основания: девочки ему по-прежнему очень нравились, остальные парни казались обычными парнями, которые не привлекают совсем, и Земля продолжала вращаться так, как вращалась всегда. Сокджин решил, что просто запутался на мгновенье в своих чувствах, потому что Намджун первый человек, который ему так сильно понравился. И он просто замечательнейший друг. А преследующие часто сомнения — это так, слишком много думал. Жизнь потекла дальше: Намджун каждые выходные приезжал к другу в Калифорнию, и Сокджин тоже ехал каждые выходные в Калифорнию, только уже не конкретно в гости к родителям, а чтобы увидеться с Намджуном. Они гуляли вместе по всему городу, обсуждали новости недели и искренне наслаждались обществом друг друга. Намджун с жаром рассказывал ему об очередных новинках музыки, что привлекли его внимания, но старался не входить в раж, чтобы не наскучить собеседнику, как и обещал. Сокджин же слушал любые его рассказы с удовольствием. Намджун был сокджиновым спасением от собственных депрессивных мыслей, так часто всплывающих в его голове, и тем, кто заставил его задуматься над свои будущем в Колорадо: у него впервые мелькнула идея вернуться обратно в Калифорнию. Но это звучало для Сокджина страшно, потому что Калифорния всё ещё снилась иногда в кошмарах, и поэтому он старался не думать об этом. — Ты, кстати, как давно живёшь здесь, Сокджин? — спросил однажды Намджун, пока они прогуливались вдоль берега океана и мочили ноги в холодной воде. Сокджина этот вопрос застал врасплох: он не говорил никогда, что живёт уже давно не тут, хотя и во время их самого первого диалога упомянул, кажется, что-то про «уехал отсюда». — Я не живу здесь. Я живу в Колорадо. — Оу, — Намджун с интересом взглянул на него. — А чего переехал? В поисках лучшей работы? — Да, по работе, — согласно кивнул Сокджин и улыбнулся немного натянуто, чуточку неестественно. Намджун внимание обратил, но промолчал. — Жаль, — он вдохнул полной грудью и длинно, блаженно выдохнул. — Я бы ни за что не променял палящее солнце, солёный воздух и тёмный горячий песок на что-то более земное. Океан скрывает в себе столько красоты, что он, знаешь, влюбляет в себя самой прекрасной любовью, но одновременно одевает кандалы, и когда ты захочешь что-то поменять в жизни, то эти кандалы звякнут и никуда не отпустят, приковав навсегда к одному месту, к твоей одной единственной любви. Меня океан, признаюсь, уже пленил. Сокджин вздрогнул в этот момент. Намджун описал то, что копилось годами в его груди, так легко и просто, что что-то внутри Сокджина заболело ужасно сильно. И это, скорее всего, была его та горячая, бесконечная, но уже такая далёкая и оставшаяся навсегда в прошлом, любовь к Калифорнии. Сокджин, когда уезжал в другой штат, всего лишь хотел, чтобы взрослая жизнь не переплеталась с детством. Он думал о том, что нужно пожить вдали от родного пляжа и дома, потому что взросление, время перемен и прочее. Но он боялся допустить мысль, что полюбил свой город настолько сильно, что испугался собственных чувств. Океан держал его слишком близко, не давал двигаться дальше, удерживая у своего берега, пленил его, как и сказал Намджун, всем собой. Сокджин не хотел думать: от соли в воздухе начало тошнить, потому что она незаконно родная и та самая единственная. Сокджин никогда и не думал, что, оказывается, просто сбежал, как последний трус, влекомый страхом навсегда застрять в прошлом. Намджун ещё говорил о чём-то, пока они вытирали ноги и обувались, а потом предложил пойти домой к его другу и выпить чего-нибудь покрепче. Друга, он упомянул, дома не будет, поэтому они окажутся там совершенно одни. Сокджин был знаком с Намджуном всего месяц, а кажется, будто он знал его всю жизнь — настолько родным человеком стал для него Намджун. Доверие к нему было почти безграничным, и Сокджин давно хотел предложить выпить как-то раз вдвоём, а его уже опередили: желания и степень доверия оказались общими. В доме намджунового друга было очень уютно. — Проходи вперёд по коридору — там гостиная. Я схожу пока за выпивкой, — говорил Намджун, стягивая со стоп кроссовки и кидая их небрежно у порога. — Ты что предпочитаешь: коньяк или виски? Сокджин аккуратно снял свою обувь и сложил намджунову, отвечая тихо: — Виски, пожалуй. — Окей. Намджун скрылся за незнакомыми поворотами в незнакомом доме, а Сокджин направился туда, куда ему сказали направится. Гостиная была маленькой, с мягким диваном на всю стену, столиком перед ним и большим телевизором напротив; стены были обклеены чёрными обоями с разноцветными кляксами повсюду. — Если хочешь, то можем включить телевизор. Голос Намджуна не отскочил от стен, а мягко в них влился. Сокджин пожал плечами, но, попытавшись найти взглядом поблизости пульт и не заметив его нигде, понял, что лучше им будет без шумового фона. — Очень интересные обои у твоего друга. Хипстерские такие. — Да, есть за ним такой грешок. — Но это красиво… и креативно, мне нравится, — Сокджин улыбнулся, дотронувшись пальцем до шершавых обоев. Намджун, тем временем, разливал им в стаканы виски. Часы показывали девять вечера. После первого стакана пошёл второй, за ним третий, четвёртый, а потом Намджун ушёл за следующей бутылкой, но уже вина. Сокджину было тепло, хорошо и очень-очень спокойно от алкоголя, и Намджун, похоже, разделял его чувства, потому что они оба больше молчали, чем разговаривали. На дворе уже было совсем темно. — Скажи мне, — немного пьяно протянул Намджун, поворачивая голову в сторону собеседника, — почему ты переехал из Калифорнии в Колорадо? Я ещё тогда понял, что ты соврал мне насчёт работы, — он замолчал, а потом добавил: — Или недосказал что-то точно. Сокджин прикрыл слипающиеся глаза. В голове то ли приятно, то ли неприятно гудело — он уже мало что понимал здраво, — и мысли формировались очень тяжело. Но, стоило зацепиться за одну из мелькающих мыслей в голове, Сокджин точно понял, что скажет в ответ: — Калифорния была моей первой любовью, но я хочу быть преданным не ей, а человеку, Намджун, — начал он тихо, переливая вино в стакане по стеночкам. — Поэтому я уехал в Колорадо, решив не связывать детство со взрослой жизнью, устав от солёного воздуха, устав от воспоминаний; я трусливо сбежал, — он моргнул слипающимися глазами и страдальчески свёл брови к переносице. — Мне кажется, что здесь я навсегда останусь мальчишкой, не смогу вырасти, а я хочу жить и стареть, Намджун. И тут Сокджин внезапно понял, что никогда не был с собой таким честным. Он только что озвучил все свои страхи, свои слабости, из-за которых уехал из любимого города, но которые отказывался признавать ранее. Он открылся для самого себя и испытал неожиданно одуряющее чувство облегчения от этого. — Тогда найди свою Калифорнию в другом человеке, — ответил Намджун спустя мгновение молчания. — Если сумеешь найти, то все твои проблемы мигом решатся. Сокджин широко раскрыл глаза, но понять, что он только что испытал, не смог из-за высокого градуса в крови. Ему бы очень хотелось, чтобы завтра он вспомнил это чувство и смог его расшифровать. Тогда, кажется ему, все проблемы и правда решатся. Он сделал ещё один глоток виски. А потом случайно взглянул Намджуну в глаза и подумал, как классно было бы его сейчас поцеловать. О стол ударилось стеклянное дно стакана. Мелькнули чужие волосы серым пятном перед лицом и томный намджунов голос неожиданно зазвучал, вливаясь в стены: — Знаешь… я по мальчикам. А ты? Сокджин глядел на него пьяным расфокусированным взором. Он даже не вспомнил свою бывшую девушку, с которой хотел строить семью, и ответил без раздумий: — Я тоже по… мальчикам. Намджун подвинулся ближе и закинул руку на чужую талию, сжав пальцы на боку. Его дыхание остро пахло алкоголем. — Может, поцелуемся тогда? И когда они поцеловались, то Сокджину на следующее утро жалеть о чём-либо не хотелось совсем.

***

В двадцать седьмой день рождения Сокджина они распивают бутылку дорогого шампанского и лежат на мягкой кровати в обнимку. Лучшего праздничного вечера для них обоих просто не сыскать. Плечо Намджуна твёрдое, но лежать на нём удобнее, чем на мягкой подушке; рядом с Намджуном жарко, но намного уютнее, нежели под тёплым воздушным одеялом; одинокие ночи в пустой постели не сравнятся с крепкими, иногда даже болезненно сильными объятиями всё того же Намджуна, который во сне пинается и храпит на ухо, который тяжёлый и горячий неимоверно. Всё не нормально, потому что Сокджин ничуть не против этого — он не может теперь жить без Намджуна от слова «совсем». Сокджину иногда кажется, что он нашёл либо личный обогреватель, либо свою судьбу. Намджун родной ужасно, и тот пьяный поцелуй три месяца назад не остался навсегда просто «пьяным», а оказался началом чего-то настоящего. Всё-таки, сомнения насчёт ориентации грызли не только Сокджина при виде Намджуна, а и самого Намджуна тоже: уж слишком сильная симпатия вспыхнула между ними. Сейчас же они, разобравшись в себе и своих чувствах, счастливо живут вместе в Колорадо, приезжая на выходные к сокджиновым родителям в Калифорнию, любят друг друга той самой крепкой любовью, забывая обо всех проблемах внутри и вокруг себя. У них всё прекрасно и будет, хочется верить, также прекрасно до конца жизни. Намджун поворачивается к нему лицом в одно мгновение (его спокойное дыхание пахнет шампанским) и шепчет: — Я люблю тебя. Сокджин улыбается мягко, гладит Намджуна по щеке тёплыми пальцами и отвечает: — И я тебя люблю. — Давай отныне жить долго и счастливо вместе? — Давай. — Тогда я переезжаю из Кореи в Америку. Посуду забрать из моей квартиры сюда? — Да, ты её вечно разбиваешь, поэтому вези всю. Сокджин чувствовал себя таким счастливым последний раз в детстве, когда бегал босыми стопами по песку, слушал шум океана, подставлялся под лучи солнца и вдыхал полной грудью солёный воздух. Кажется, его любимая до беспамятства и единственная родная Калифорния теперь здесь, в Намджуне, которого любить хочется в миллионы раз сильнее.