Insomnia

Зеркало было гадкое. Ну или отражение в нем. Гермиона неопределенно хмыкнула, дотронулась подушечками пальцев до тонкой, чуть впавшей кожи под глазами, сделала пару круговых движений и поняла, что бледно-фиолетовые синяки после каждой ночи становились только ярче. Она не принадлежала теперь этому непривычно солнечному, заливисто смеявшемуся дню, одному из тех радостно-осенних, во время которых все спешат в Хогсмид. Всё становилось хуже, и ей со вздохом надо было наконец это признать, отворачивая замыленное зеркальце на подставке. Она так и не знала — почему. Гарри с Роном несколько раз на дню осторожно и в разных вариациях спрашивали, не заболела ли Гермиона, и она, отставляя в сторону потерявший вкус тыквенный сок, ещё раздраженнее отвечала, что всё в порядке. Она не хотела так обращаться с ними, видеть, как затихает Рон, а Гарри отводит взгляд, роняя подбородок на сжатый кулак, но прежнее спокойствие тоже куда-то улетучилось. Она не знала, что им ответить, и лишь сбивчиво извинялась, предлагая им всем вместе прогуляться до Черного озера, говорила — не понимает, что на неё нашло, наверное, она устала. Они понимающе улыбались, а во взгляде Рона даже обрисовывалась нежность. — Может... — видно было, как Рон мнется, — послушай, Гермиона, может, ты просто слишком много занимаешься? Ещё один случайный всплеск раздражения — длинная нотация Гермионы о том, что дело вовсе не в этом. Это грязное Черное озеро, усиливающийся ветер. Неужели она выглядела настолько плохо? Может, немного бледности и синяки под глазами. Как из этого можно записывать её сразу в болезненные, чуть ли не в мертвецы? И снова — то странное, необъяснимое. Гарри и Рон у этой шероховатой кромки, с переломанными листьями под ногами, как в каком-то постимпрессионизме — отдаляются от неё в сбитой перспективе, а все цвета подтаивают и слегка закручиваются спиралью. Она уже не здесь, не в настоящем. Она — одним движением в «после» и смотрит на них непонимающе, не в силах дотянуться. Что она могла им ответить? «Не спится»? А почему — не спится? Что бы она им не сказала, она выглядела утаивающей всё лгуньей, и это было ужасно. Каждую ночь она изможденно проводила в кровати до утра, ожидая, когда усталость возьмет её в свои онемевшие руки, сожмет едва заметно, и Гермиона, красноватыми кругами глаз всматриваясь в темноту нависшего над ней полога, наконец забудется, чувствуя себя разбитой по пробуждению. Бессонница всё выворачивала наизнанку, делая грань между реальностью и выдумкой не испробованной на ощупь. Окрестности Хогвартса становились подслеповатыми, так, словно Гермиона постепенно стала терять зрение — шумная, но как из-под толщи воды, серебрящаяся пелена наслаивалась рядами, чьими-то руками неумело сшивалась, и постоянно что-то терялось в этом поспешно недостроенном мире. Гермиона искала тот момент, где игла неправильно ткнулась, не вытягивая нить до конца, но он терялся, так же, как и всё, что окружало её — отдалялся, хоть и по-прежнему виднелся этот глупый свет. Свет ночника на её полке. Застывшее ожидание. С чего очередная ночь должна быть другой, когда она в зыбкой тревоге вновь ложилась спать? Она уже была готова к тому, чтобы не уснуть до прорывающегося мерзкого утреннего света сквозь незаделанные наглухо щели между пологом и кроватью. Он был приглушенный и медленный, не такой раздражающе-птичий, как летом, звенящий на все комнаты, но и его приближение заставляло заходиться в нервном кашле и по глупой привычке тереть сухие глаза. Так почему всё это происходило? Она уронила взгляд, который теперь всегда был томным, растягивающимся не хуже желатиновых червяков, этих кисло-сладких жутких конфет, с которыми, набив карманы, прибегала Браун вместе с Парвати из Сладкого королевства. Может быть, многого и не нужно. Случайная мысль в ночной тишине. Допущение. Удлиняющаяся беспокойная цепочка. Но самой Гермионе верилось в это с большим трудом. Абсурд. Как и реальность, подвергшаяся аберрации — как будто крылья бабочки неправильно выцвели, забыли нужный узор. То, что энтомолога заставляет приподнять лупу и сглотнуть восторг находки, в ней вызывало явное отвращение. Эта реальность словно забыла Гермиону Грейнджер. Оскорбительно? Поищите в словаре подходящее слово, Гермиона смешивала отрывки чьих-то слов, чтобы собрать собственное предложение; сейчас, кажется, говорил профессор Флитвик в обязанном заинтересовать вступлении к уроку, и Грейнджер заканчивала за него: подумайте об этом... ночью. Она, что удивительно, не позволяла себе скатиться в оценках по учебе — сидела в библиотеке больше положенного, героически вынося жалостливый взгляд мадам Пинс, чья строгость от вида Грейнджер таяла всё больше. Учила. Не давала себе забыться, потерять связь с реальностью — всё ещё предпочитая практическую сторону дела, она не зацикливалась на том, что бессонница давно разлучила её со всем живым. Настоящим. Поэтому с омертвевшими книгами приходилось легко. Они тоже были Мерлин знает какие древние, бессонные, уставшие от того, сколько рук разрывали их корешки и тянули за страницы. С неудовольствием Гермиона порой всё же замечала, как что-то реальное тянет её за шкирку, вырывает из необходимого полусна — когда над ней прозвенели сережки-редиски Луны Лавгуд и затихли прямо напротив, за общим столом, она съежилась от того, насколько Луна была живая и неживая одновременно — одна из тех, что смогла держаться на грани. Её взгляд тоже был как из сна. Это пугало не меньше. Гермиона показательно прикрыла глаза, как не заметила перед собой очевидного. Во сне и в реальности всегда есть свои подсказки. — В одной японской легенде говорится, — начал её тихий внимательный голос, подобный взгляду, — что если ты не можешь уснуть ночью — это значит, ты сейчас находишься в чьем-то сне, хоть и не знаешь об этом. Она замолчала. Библиотека остановилась под её серыми немигавшими глазами. Гермиона посмотрела на неё очень выразительно, настойчиво и впервые за всё время любви с бессонницей оживленно, но Луна оставалась безучастна. Что она могла ей сказать? Каким удивлением могла обдать её Гермиона, чтобы вызвать к ответу, кроме расплывчатого, не того, первого — поражающего как удар? Гермиона с трудом задавила все бесполезные слова. По её несчастному виду даже миссис Норрис могла пройтись — и сочувственно кивнуть. Ничего удивительного, что Луна Лавгуд вдруг вспомнила эксцентричную легенду в духе романтичных и напуганных пятикурсниц. Возможно, она успела бы даже сказать что-то про морщерогих кизляков, но Грейнджер не оставила ей шанса. — Оу, — из приличия выдавила Гермиона, шумно захлопнула книгу и встала. — Понятно. С отсутствующим видом она развернулась и ушла, поставив тяжелую книгу на полку. Ничего удивительного, что она засыпает только под утро уже седьмой день подряд.

***

На восьмой он приходит к ней. Не окутанный призрачной дымкой, но появляющийся из приглушенной тьмы, весь из неё и сделанный — эти черные волосы, со жгучим контрастом бледного благородного лица, тоже как выцветшего. Первым, что она подумала, было — он чем-то похож на принца. Прямиком из этих заносчивых высокомерных юношей, отстраненных и холодных, умеющих быть прекрасными притворщиками. Но было в нем одновременно и что-то оскорбительное, запрятанное в глубине темных, так и не разгаданных глаз, что заставляло перечеркнуть все предположения. Было в нем что-то, что поразительно отталкивало, если ты способен заглянуть чуть глубже, чем все остальные. Он смотрел на неё с холодным любопытством, далеким и изучающим. В нем не было ненависти или презрения — несмотря на то, что отличительные цвета Слизерина на его форме она заметила сразу. Она гляделась в него как в искаженное отражение, перевернутое донельзя. В их внимательных взглядах проглядывался слишком странный и близкий чужому подход. Словно они оба смотрели на каждого человека как на объект для изучения, и пусть каждый из них старался скрыть это по-своему, при их встрече это уже было невозможно спрятать перед друг другом. Скромно потупить глаза. Сбежать. Они оба были этого недостойны. Каждый не хотел признаваться в своей уязвимости. В своем убивающем незнании. Они оба ненавидели что-то не понимать. — О, прости, — режущим льдом усмешки он улыбнулся ей без всякой вины. В этом жесте безусловно нашлось бы очарование — если бы на месте Гермионы находилась девушка, мечтательно размышляющая об Амортенции, о которой она впервые узнала. — Значит, я отнял твой сон? Не желая того, она вздрогнула — ожила перед ним. В его глазах зазвенел блеск первой победы. Гермиона поняла: с ним нужно быть крайне осторожной. — Не стоит льстить себе, — она отвечала сдержанно. — Это бессознательное. — Как же я мог забыть, — притворно сожалея, произнес он. Довольно естественно — Гермиона почти поверила ему в начале. — Бессознательное. Ей хотелось скрыться, уйти, больше не задаваясь никакими вопросами — как тем, самым первым, потонувшим уже в затягивающей тьме его глаз: как она сразу поняла, что это именно он? Откуда взят его старый потертый образ, ассоциирующийся с черно-белой пленкой и восторженной потерей миллиметров между лицами двух главных героев, неестественно забеленных от светящих прожекторов? Его глаза навевали войну. Ушедшее время. Вряд ли это был на самом деле кто-то из Слизерина, скорее её разум изощренно собрал его по кусочкам, абстрактно всё совместив и сделав реальным — так, чтобы она, чуть не свихнувшись, начала разговаривать с этой иллюзией. Теряла собственные слова из-за его реакций, воссозданных её воображением. — А когда ты разговариваешь со мной, твои глаза смотрят вполне сознательно, — сказал он, не моргая. Гермиона усилием воли не отвернулась. Люди сами придумывают себе маньяков из кошмаров — нет ведь ничего странного в том, что она побаивается этого юношу. Благо, он не бежит на неё с ножом. Вокруг них даже раскинулась осень — куда более реальная, чем та, что встречала её после снов. Мазки кленового сиропа по деревьям. — Ведь очень интересно, что с нами делает сознание, правда? — вязко продолжил он, как лениво шелестевшие около них листья. Гермиона подумала — именно так бы сказала и она сама, будь лишена книжного спокойствия и заражена неясной страстью. Ещё мельком пролетела живая, больно зацепившаяся за край того самого пресловутого сознания мысль — она может до него дотронуться. Ощутит рукав его приглаженной мантии реальнее, чем Гарри и Рона, которых она видела каждый день. — Переворачивает всё с ног на голову, — не смотря на неё, говорил он, и по его профилю красиво скользил ветер, задевая черные нити волос, — оставляет сомнения. Он медленно, как музыкально, поджидая нужного удара по клавишам, обернулся. Гермиона не побледнела, лишая его удовольствия, но за её ребрами что-то предательски тяжело охнуло. Что ж, она тоже умела играть. Скачущий мажор реального. Или воображаемого — минор. — Заставляет ещё подумать, что было правдой, а что — приснилось, — сузив глаза, с расстановкой проговорил он. У Гермионы было ощущение, словно около неё обвивается змея. Или смотрит василиск. Она даже не может ничего сделать — окоченела под его смертоносно-змеиным взглядом. Он не придвинулся, сохраняя расстояние. — Это твой способ отрицать не понравившуюся реальность — притворяться немой? — его уголок губ дрогнул. Он мягко моргнул, и она ожила снова. — Знающий говорит, а мудрый слушает, — тихо произнесла напряженная Гермиона, едва не зардевшись как первокурсница, сама не зная почему. — Претенциозно, — с улыбкой оценил он. — А автора книги, из которой ты это вычитала, узнать можно? — Если только ты предоставишь полную версию своего эссе насчет сознательного и бессознательного, — незамедлительно парировала она. Он улыбнулся чуть шире, и она впервые увидела в нем что-то искреннее. Возможно... заинтересованность? Страшно было ошибиться. Она даже почувствовала тепло его протянутой руки. — Под именем Тома поищешь потом в библиотеке, — он пожал её ладонь, невесомо сжимая пальцы. — Гермиона, — так странно она наконец познакомилась с ним. И улыбнулась в ответ — неожиданно для самой себя.

***

Зеркальная гладь, схожая с озерной, теперь вскрывала запечатанную лихорадочность её глаз. Сошла ли она с ума? Поломавшейся реальности было сложно ответить на этой вопрос. Сны, яркие, цельные, оказывающиеся разочарованием поутру, яростно убеждали в том, что нет. Том был очень живым в них. Порывистым и затаенным, смотрящим на неё то василиском, то проницательным теплом, хоть и тепло это было тщательно скрыто, боязливое и насмешливое. Они обсуждают сновидения, книги и напиток живой смерти. Последнее — с особенным замиранием. Том шутит (хотя Гермиона не уверена до конца) — хватило бы у неё смелости приготовить и выпить зелье, чтобы остаться здесь, с ним? Она отвечает в его духе, что только если он смажет губы рябиновым отваром¹. Его взгляд становится самую малость тяжелее, но она делает вид, что не замечает этого. Как и всего остального абсурда. Она сама выдумала этого Тома — однажды даже говорит ему прямо, надеясь прогнать его, извечного, из своих снов. Он не уходит. — А может, это я тебя выдумал? — он усмехается. — Откуда ты знаешь? Гермиона отворачивается, вышагивая вместе с ним по серой осенней дороге. В этих снах нет никого, кроме Гермионы, Тома и природы. Они словно уже спустились в ад. — Странно быть волшебницей и не верить в легенды, — тише говорит Том, не отводя взгляда, и Гермионе становится не по себе. —Так полагаться на логику. Даже не рисковать. В такие моменты он напоминает ей демона-искусителя. — Так кто из нас мудрый, Гермиона? Она улыбается и останавливается около мраморный колонны. — О, хорошо, — Грейнджер чуть ли не смеется. — Давай я превращусь в сосредоточенную слушательницу и выслушаю всё, что ты мне загадочно расскажешь. Том задумчиво осматривает её. — Ты же не любишь Прорицания, — ухмыльнулся Том, вспоминая о том, чем с ним доверительно делилась Гермиона. — И как тебе всё объяснить? — он показательно вздохнул. Лучше бы ему играть в магическом театре, честное слово. — Если собираешься пересказывать мне «Оракул снов» от Имаго, — хлестко ответила Гермиона, — то и вправду лучше не стоит. А, или подожди, ты у нас — специалист по кофейной гуще? — По птичьим внутренностям, — оскалился он, напомнив ей о ещё одном нелицеприятном способе гадания — на умерщвленных птицах. — Ты вот на крапивника похожа. Маленькая такая птичка. Не находишь? — он коснулся пряди её волос и отпустил. — Не дожидайся, пожалуйста, что я сравню тебя с вороном, — Гермиона сказала это насмешливо, но сама сильнее прижалась спиной к колонне. — Скорее с василиском. Его глаза хищно и заинтригованно блеснули. — Превосходно, Гермиона, — выдал он ей как высшую оценку по системе СОВ и улыбнулся мягче. — Так что насчет легенд? Веришь в них? — Ты про ту, в которой, если не можешь уснуть, значит — находишься в чьем-то сне? Всего пару минут спустя она сама не поймет, как хватило смелости выпалить это на одном дыхании. Но ещё сильнее она не поймет удивление и последующее восхищение в глазах Тома, посмотревшего на неё как на что-то неземное. Прекрасное. — Вечно ты обманываешь меня, Гермиона, — он с наслаждением странно растягивает её имя и больше не отрывает взгляда. Неуютно. — Знающий говорит, а мудрый слушает, — глухо повторяет он. — Теперь понимаю. Она выжидающе смотрит на него. — Всё то время ты была размытым образом, — задумчиво начинает Том издалека. — Я вроде как и сам не был в тех снах, только наблюдал за тобой. Сейчас, когда мы обрели... связь? — он не оглядывается на неё с неуверенностью, скорее глядит в упор, собираясь добраться до внутренностей. Погадать. — Мы оба спим. Ты и я. Постоянно встречаемся здесь, во снах. У Гермионы начинает кружиться голова. — Легенда, — тяжело и с увеличивающимся азартом выдыхает он ей в лицо, сокращая расстояние. — В Запретной секции есть много разного... интригующего. Я не буду рассказывать всё в подробностях, иначе ты начнешь жалеть тех птичек, — Том сдерживает пугающий тихий смех, — но есть способы узнать судьбу лучше. Перехитрить или раскрыть её. Подчинить себе. Время, — смакует он в своих губах, и глаза горят как никогда раньше, — время — такое неизученное измерение. Маховики — это по-детски, у всех на виду. Сны — вот что бессмертно. Вечно, неопределенно. Это и есть настоящие путешествия во времени. Люди не осознают всей своей власти над ними, вырывают оттуда что-то с ошметками и пытаются это неумело трактовать. Они не понимают. Это — инструмент, Гермиона. Величайшее оружие в правильных руках. Я знал, что это будешь ты, должна быть ты... — он увлекался, почти уже не дышал, только смотрел — как стрелу в грудь сильнее заталкивал. — Почему мы порой видим незнакомцев? Таких близких нам, прекрасных, но почему-то несуществующих в реальности. Поздно уже улетать. Она жмется лопатками к мрамору. — Это всё время. Оно нас разлучило, — он посмотрел на её губы, туманно очертил глаза — такие же бездумно маленькие бусины черного света. — Гермиона, — Том резко заключил её лицо в ладони, и она осеклась в своем шумном дыхании, — если ты приготовишь то зелье, сделаешь всё правильно, и я поцелую тебя здесь, во сне, — он едва дотронулся до её губ своими губами. Ледяными. Мертвец, мертвец, мертвец... Рябиновый отвар. Где-то в них пряталось тепло — в самой глубине. — То ты очнешься со мной. В моем времени. Он даже не говорил «возможно», не допускал и промаха, смотрел — как самый настоящий одержимый. Она снова — поразительно застыла перед ним. Как ему можно было верить? Он ведь притворщик. Во всем. Было в нем что-то омерзительное... То, чему нельзя было доверять. Но на её губах всё ещё был покалывающий лед Тома, и сердце стучало вовсе как не застывшее. — Сделай это ради меня, Гермиона. Ради нас. Она обмякла в его ладонях, и Том постепенно стал отпускать её. Ей надо было бежать отсюда. Давно надо было. Но как можно избавиться от того, кто навсегда проник в твои сны? — Лжешь, — выдала она слабо, пытаясь сопротивляться из последних сил. Он посмотрел на неё тем самым взглядом, от которого она каменела. — Я всё сделал ради того, чтобы оказаться здесь, с тобой, — каждое слово Том заносил как удар ножом, оставляя на Гермионе ужасные дырявые следы. Он тяжело замолчал, его скулы заметно напряглись и обрисовались. Это взгляд говорил и шептал, пока ещё не кричал только — тебе не уйти. — Есть те, кто прочно связаны судьбой, — отстраненно напевал голос Луны за равенкловским столом. Её очень увлекала та легенда. — Это что-то вроде красной нити на мизинцах, только намного крепче². Сны... Им нет преграды даже во времени. Через сны они и найдут друг друга. — Быть может, один из них убьет другого, — замечает Энтони. — А что? — расхохотался Терри, которого забавляли все эти странные разговоры. — Чтобы убить, надо тоже быть очень связанными судьбой. Прежде чем всё исчезнет, не оставляя ей иного выбора, кроме как встретиться с ним следующей ночью, Том в последний раз ей улыбается, ласково проводит по волосам и говорит: — Твой черед, Гермиона. Пальцы легко слетают с волос, вырывая прядь. Оказываясь в гриффиндорской спальне, Гермиона оглядывается по сторонам. Тишина. Всего через мгновение в её голове зарождается пульсирующая боль, и она нащупывает то место, где только что была прядь.