Слеза на розовом лепестке

Она взяла в одну руку корзинку с печеньем, в другую чашечку и блюдце, и поставила всё это на стол. Потом смахнула рукой пару крошек. Джулиан, поросёнок, не может есть как все нормальные люди, обязательно мусорит. Вот если бы папа увидел… Но он не увидит. За окном зачирикала птичка. Синтия, красивая блондинка с грустными глазами, невольно повернула туда голову. Странно, подумала она рассеяно, почему в такой грустный и плохой день обязательно должно светить солнышко? Жаль, что Джон не видит. Они могли бы сесть к бассейну и поговорить обо всем, обсудить даже самые мельчайшие детали, ещё раз пройтись по всем пунктам… Молодая мама устало протерла глаза руками. А ведь ещё Джулу надо объяснить. Но как? «Сынок, не грусти. Папа свалил за какой-то там японкой. Но он хороший. Наверное». Разве так можно? Кофе остывал до нужной температуры, а Синтия всё ещё смотрела из окна на сад, время от времени приглаживая свободное домашнее платье. Она грустила тихо, без истерик и лишних слёз, потому что так её учили с детства. Потому что Мо и Патти, любимые подружки, никогда бы не плакали из-за Джона Леннона. Потому что надо было быть сильной и независимой, как Джейн, а раз раскисла, то не горюй попусту. Син хотела, чтобы Джон всё-таки остался, и одновременно не желала его больше видеть. Но хотя бы ради сына… Джулиан ещё маленький. Ему же ещё только пять лет. Когда он играется со своими машинками и светлые волосы лезут ему чуть не в глаза, он простой, смешной маленький мальчик, и Синтия улыбается, глядя на него. Но ещё она знает — иногда её малыш прекращает игру и сидит, уставившись на узор на ковре. И его глаза такие глубокие и затуманенные. Он слишком много знает и слишком много думает. Поэтому он и не похож на остальных детей. Однажды, ещё перед разводом, он сказал: — А вот тётя Патти говорит, что Бог не должен разделять мужа и жену. — Так оно и есть, — ответила Син. Она отлично помнит — на ней была синяя блузка и она писала кому-то письмо, покусывая карандаш. А её малыш потом спросил: — Почему тогда папа живет не с нами? Разве всё не должно быть как в сказке про Золушку — и жили они долго и счастливо? И что же она ему ответила? Ничего. Син всегда думала, что умеет быть твердой и непреклонной, но к черту твердость в такой момент! Она не нашла правильных слов, не придумала лучшей отговорки, чем простое и строгое: — Пей молоко и одевайся. Поедем к тете Патти. Лучше бы ехала к «тете» Джейн Эшер и спросила пару советов про то, как же ей удержать мужа. Синтия спохватилась и пригубила кофе. Увы, тот безнадежно остыл. Вот, засмотрелась опять из окна, и забыла про всё на свете. А ведь пол немытый, у Джулиана в комнате бардак, пыль протереть с антресолей нужно, проверить, не завелась ли моль… Полно дел. Вот и хорошо. Когда много дел, не надо думать о Джоне. Можно завести пластинку… и не какой-нибудь там рок-энд-ролл, а тихую классику. Моцарта, что ли… надо будет в шкафу покопаться. Но в голову всё равно лезут мысли об этом чертовом Ленноне, да такие, что в глазах появляются слёзы, а на щеках — предательский румянец. Она помнит, всё ещё помнит, как проводили они время, будучи просто подростками, неуместно влюбленными студентами. Она могла часами сидеть и чертить его портрет — ведь она помнит каждую деталь его лица; такого простого, но красивого, твёрдого и ласкового одновременно. Она помнит его глаза, задумчивые и глубокие, из которых, казалось, вот-вот посыпятся искры. У Джулиана точно такие же черты, его личико начинает уже заостряться. Плохо, очень плохо придется девочкам, которые в далеком будущем посмеют влюбиться в её сына. Она постарается вырастить Джула не как мини-Битла, а как обычного мальчика. Он заслуживает нормальную жизнь, а не весь этот цирк вокруг самой знаменитой группы мира. Особенно вокруг своего отца и этой его новой страстью. «Тут же не одна только Йоко виновата, правда?» посещает Синтию робкая мысль. Она задумывается, откинувшись на спинку стула. Конечно, легко обвинять Джона, совершенно не знающем границы своих поступков, и легко злиться на непрошеную гостью. Но не дело ли случайно в самой Синтии? Она пытается мысленно сравнить себя с Йоко, и снова понимает, что Джон предпочел полную противоположность своей первой жены. Низенькая, черноволосая, темноглазая японка, громкоголосая и смелая, совсем не походила на высокую, исхудалую блондинку по кличке «нежная роза Пауэлл» с манерами выражаться тихо и робко, и глаза не поднимать. Господи Боже — Йоко же на семь лет старше её, ровесницы Джона! Ну разве это нормально? И если у них будут дети, как они будут выглядеть? Ох, не приведет эта комбинация британца и азиатки к хорошему… И всё-таки, когда новая любовь (как ни больно это признавать, это любовь — жаркая, удушливая, страстная, гораздо сильнее, чем была у Син и Джона) настолько отличается от старой, ошибка должна быть не только в самом Джоне. Ну разве бы он бросил её, если бы она походила больше всего его идеалам? А она старалась! Она походила! Леннон был до умопомрачения влюблен в Брижит Бардо, и всё настаивал, чтобы Син носила трусики из чистой кожи (боже, как они натирали) и красила волосы всё светлее и светлее, пока они не превратились в пшенично-золотистые. И он любил её за это. Он набрасывался на неё со страстью, любил твердо, полностью ею владел, и жутко ревновал её ко всем. А теперь что? Где же он теперь? С этой чудаковатой японкой? Ну, надеюсь, ты-то хоть счастлив и твоё черное сердечко не лопается от боли, подумала Синтия, но получилось не злорадно, а обидчиво. Учти, Джон, ты разбил не одно сердце, а два. Ты разбил сердце и маленькому Джулиану, который никогда не поймет, почему папа ушел от него… На поверхность стола приземлилась одна маленькая слеза, и молодая мама бездумно размазала её пальцем. Не хотелось ничего делать. Хотелось лечь и заплакать. Но так делать нельзя. Например Джейн Эшер бы никогда так не поступила. О да, она умела противостоять своему мужчине, а между прочем, Пол иногда ещё хуже себя ведет, чем Джон. Внезапно прозвенел звонок. Синтия вскочила, будто её ударили током. Её сердце бешено забилось, взлетев куда-то к горлу. Первая, непроизвольная мысль испуганно заверещала: Фанаты! Фанаты! Но её заглушила вторая, полная неподдельной любви, грусти и даже слабой надеждой: Джон… Она быстро пригладила платье и на цыпочках перебежала к входной двери. Осторожно попыталась повернуть ключ, чтобы не было слышно со стороны, и приоткрыла дверь на маленькую, незаметную щелку. Её ждало разочарование: это не был Джон. Но и не фанат. Такое тонкое, гипнотизирующее лицо не спутать. Син вздохнула, закрыла дверь, сняла цепь и только потом открыла настежь. — Привет, — сказал Пол Маккартни, улыбаясь. — Прошу прощения за ранний визит. Но мне как-то не хотелось ждать. Он взмахнул ресницами, лучисто взглянул на Синтию, пытаясь околдовать. Эта манера уже вошла в его привычку, и блондинка даже не обратила на это внимание. Её привлек ярко-красный, почти огненный цветок в руке Пола. — Эта роза для тебя, — сказал он. — Я знаю, что Джон ушел, так вот заскочил проверить. А то вдруг тебе плохо, нужно с кем-то поговорить. Я ведь прав? — Неожиданно он опустил глаза. — Ну, если тебе, конечно, не кажется, что я навязываюсь… — Не навязываешься. Совсем, — успокоила друга Синтия. — Это прелестный цветок. Какой яркий! И как вкусно пахнет! Поставлю в вазу. — Она не удержалась и поцеловала мягкие лепестки. — Входи, я как раз завтракаю. Чаю не хочешь? — С удовольствием. Мне сейчас жуть как хочется спокойно с кем-то обсудить пару тем над обычным чаем… — Да неужели? — приподняла Син одну бровь, ставя чайник на плиту. — И что же? — Ну ты знаешь, такие обыденные вещи, про которых в газетах пишут. — Пол наконец-то избавился от ботинок на каблуке и зашлепал по паркету в носках. — Понимаешь, всякие там землетрясения в Сан-Франциско… наводнения в графстве Девоншир… кандидатуру в британском парламенте… и разорванную помолвку Маккартни и Эшер… — Да что ты говоришь! — Если бы Син слушала Пола всего на пол-уха, она даже бы и не заметила, что за ужасную новость он сказал. — Как ты можешь так спокойно произнести что-то… такое?! Она уже налила воду в вазу и аккуратно пристроила её на столе, повернув розу к окну. — А что? — ответил Пол ей безразлично, и пожал плечами. — Ничего уже не изменишь. Джейн рассорилась со мной, и боюсь, уже навсегда. И если честно, Син, я даже не хочу идти за ней и умолять не бросать меня. — Почему? Вы же были самой прекрасной парой Лондона! — всплеснула Синтия руками. — Ты и Джейн были идеалом всей Британии! У вас же была такая романтическая любовь! — Была да сплыла, — мрачно сказал Пол, и запустил руку в свои смолянисто-чёрные волосы. — Если честно, она мне все уши прожужжала своим либерализмом. Я ей говорю: бросай театр, будем жить вместе, детей заведем. А она в крик, в слёзы, и ни в какую. Я там, дескать, молодая современная женщина, я карьеру делать хочу, и другой полный бред. Надоела мне ужасно. А какую штуку она недавно выкинула? Сидели все вместе с семьями, она говорит: душно, пойду открою окно. Напустила жуткий холод, я совсем окоченевший встал и закрыл. Она подождала пять секунд, потом пошла, открыла снова. Я закрыл. Она открыла. И так весь вечер. От стола к окну находил я километров двадцать. Он пытался пошутить, и даже улыбнулся, но Синтии это казалось не смешным. Она осторожно передала Полу чашку с кипятком и хотела возразить, что Джейн не обязательно слушаться каждого приказа её парня, но тут Пол её ошеломил. Доверительно сверкнув зелёными очами, он вдруг тихо произнес: — Знаешь, мне нужна такая женщина, как ты. Я был влюблен в Джейн, хотя она была ещё ребёнком, когда мы познакомились. Её непосредственность переросла в грубость, а милая ирония — в откровенную дерзость. И теперь я вижу, что эта так называемая «современная женщина» — совсем не тот человек, которого я так любил. Она стала обычной актерской сучкой, как все… А ты… Ты была девушкой Джона, так сказать, королевой нас всех. Пока мы с Джорджем влюблялись в первый раз в одноклассниц, вы уже были вместе. Он любил тебя — он сам мне рассказывал — больше всего на свете. Он никогда бы не разрешил тебе покинуть его. И не верь, что говорят про него и Брайана — на самом деле он был верен тебе и предан, честно. Это потом он начал крутить романы, но его сердце принадлежало тебе. Ты была символом дома, куда он возвращался после утомительных турне. Понимаешь, Джон был у нас самый взрослый — у него раньше всех появились и жена, и ребёнок. И он гордился вами. Он гордился тем, что у него есть красивая, покладистая жена и послушный умничка-сын. Синтия хотела поблагодарить Пола за такие чуткие и дружеские слова, но только она открыла рот, как её губы скривились в гримасу, веки сами собой сжались, и из горла вышел всхлип, больше похожий на предсмертное хрипение. Прижав кулачки к глазам, как маленькая девочка, Синтия разрыдалась. Маккартни встал и подошел к ней, неуклюже приобняв за трясущиеся плечи. — Ну что ты, — ласково произнес он, поглаживая большим пальцем по ключице. — Не реви, Син. Что было, то было. И наверное, должно быть. — Ты не понимаешь! — Из-за слёз её собственный голос звучал как блеяние. — Я хотела быть твердой, идти на компромиссы! Но я потакала ему! Я потакала ему во всем! Я хотела, чтобы он любил меня, а он обращался со мной, как с каким-то… брелком! Взял, подержал, бросил, выменял на новый! — Я знаю… — тихо и нежно говорил Пол. — Я знаю… — Почему всё распадается на части? Почему я не могу жить с Джоном? Почему вы с Джейн выбрали разные дороги? Почему даже Битлз, корень всех наших несчастий, даже те уже не держатся вместе?! — Просто сейчас очень плохое время, — успокаивал её Пол. — Тяжелый период для всех нас. Ты пойми, Джон изводит нас всех. Привел эту Йоко в студию, и сидят они, и всё время воркуют, как голубки, или обсасываются и хихикают, обсасываются и хихикают, как два подростка. Бесконечно. И знаешь, такое странное чувство начинает зарождаться в твоем сердце, особенно когда ты, черт подери, работаешь, потому что за газ, электричество и воду платить, блин, надо, и ты работаешь, как собака, потому что альбом надо продать, потому что наш милый менеджер Брайан Эпстайн изволил свалить на тот свет, и кто будет заниматься финансами Битлз, когда Джону, Джорджу и Ринго пофиг? Пол Маккартни, конечно! Кто будет руководить компанией? Пол Маккартни, конечно! Кого мы позовем консультировать всякую хрень от обложки альбома по дизайн мужского туалета в Эбби-роуд? Пола, долбанного, Маккартни! Синтию так удивил и испугал этот гневный монолог, что она даже перестала плакать. А Пол заметил, какое замешательство вызвал у неё, и стушевался, покраснел. — Прости, Син, погорячился. Но ты понимаешь, плохо дела идут, плохо… Джон отбился от рук, никого не слушает. Джордж притащил в студию каких-то индийских психов, которые говорят «Харе Кришна» раз в пять секунд, а Ринго вообще свалил за тридевять земель. Вся ответственность лежит на мне… а я не могу… я хочу просто пожить нормальной жизнью… — Вот-вот! — чуть не взвыла Син и стерла последние слезы ребром ладони. — Обычная, нормальная жизнь! Без толпы преследующих нас фанатов! Без гадких журналистов и заголовков в газетах! Без этого вечного страха, с нормальной работой… Но мы ведь уже так пробовали, когда все четыре Битла пытались купить себе целый греческий остров. И что? Провал, Пол… полный провал… Она вздохнула и обняла Пола за шею, упершись носом в его плечо. Он не растерялся, и тоже обнял Син, положив руки ей на бока. Она неосторожно прижалась к нему вплотную, просто потому что так было приятно — держаться за взрослого, большого мужчину, который бы мог защитить её от невзгод… если б только жизнь сложилась иначе. Она почувствовала, как Пол вздохнул, и под его майкой пробежало какое-то колебание. А потом он вдруг сказал, шутя: — Слышь, Син, а выходи-ка за меня замуж. Джон ушел от тебя… от меня ушла Джейн… мы были бы идеальной парой. А я буду помогать тебе растить Джула, и воспитывать его, как собственного сына. Соглашайся. Розу я принес, завтра раздобуду кольца. — Я бы рада, но сейчас последний, кто мне нужен, это влюбленный мужик, — попыталась в тон ему ответить Синтия, и тут почувствовала, как одна рука Маккартни опустилась гораздо ниже, чуть ли не к бедру. Пол спросил: — Син, а помнишь, как мы с тобой целовались? Что за странный вопрос, думает Синтия, а в голове уже проносятся воспоминания, как ветер, смешанный с горячим паром. Гул вокзала. Вокруг гудки, громыхание и люди, лепечущие по-французски. Лицо то и дело обдает то паром, то песком, то пылью. Слава богу, прическа уложена под платком, и волосы не летают вокруг лица и плеч. Синтия окидывает последним взглядом этот большой Город Грёз и двух мальчиков. Далеко в толпе раздается визг свистка — это, наверное, какой-то воришка, она тогда не обратила внимание. Город любви — Париж, вокзал, 1961 год. Синтия приехала навестить Джона, Пола, Астрид и других друзей, а теперь ей пора домой, сдать последние экзамены. И вот они прощаются. Джон и Пол похожи на близнецов — те же кожаные куртки, волосы зачесаны назад, с типичным чубом на лбу, штаны такие узкие, что даже исхудалому после Гамбурга Полу они липнут на ляжки. Как же они их снимают, думает Син. Она уже затолкала свой чемодан наверх, и теперь напоследок обнимает Джона. Он стал таким взрослым, в его глазах уверенность и сила, а самому ему всего двадцать. — Не забывай писать, — просит она своего любимого и целует его в нос. — Ты тоже обязательно пиши, — просит он её. — Я буду ждать тебя день и ночь. А как только появятся деньги, я тебе позвоню. — Ой, Джонни, не надо! Ты же знаешь, как дорого стоят звонки во Франции! — Ты смотри, не скучай. Пол, прощайся с Син, пойдем. Поезд уже отправляется. Свист всё ближе и ближе. Но даже так он проходит мимо слуха Синтии, пока Джона кто-то — какая-то юркая фигура — не толкает в спину. Он покачнулся, его первая реакция — схватиться за карман куртки. — Воришка! Воришка! — кричит он, как умалишенный. — Ловите его! Ну, я тебе сейчас покажу! — Осторожно, Джон! — кричит ему Синтия вслед, но её парень уже скрылся вдали. Пол смущенно кашляет, делает к ней шаг навстречу. Потом несмело протягивает руку. — Ну что ж, пока… Увидимся дома в Ливерпуле. Кстати, тебе этот платок очень идет. Она звонко смеется. — Неужели ты меня боишься обнять, Пол? Тебя-то Джон ревновать не будет. И тогда он подпрыгивает, будто ему разрешили что-то запретное, и заключает Син в объятья. Потом приподнимает её в воздух и делает один круг, прежде чем поставить её на землю. Оба хохочут, Синтия упирается руками ему в грудь, а он крепко держит её за пояс. И она, развеселившись, целует его в одну щеку, потом в другую. Как ни странно, Пол на миг замирает. Синтия понимает, что сделала что-то не так, но до неё не доходит. А потом Пол с точностью коршуна целится быстро, порывисто в её губы, и жадно целует, прижимая девушку плотнее к себе. Синтия чувствует, как его горячий язык продирается к ней в рот, как крепко сжимают её его руки, и она вдруг просекает, что Джон бы убил её на месте за такое. Она хочет оттолкнуть Пола от себя, но её руки прижаты к телу по швам. Она даже головой шевельнуть не может. Но Пол уже не добывает её губы, он нежно, мягко, осторожно касается её уголков рта, целует в нос, в подбородок, в бархатное место между носом и верхней губой. И как ни странно, как ни непонятно, но Син нравятся его поцелуи. И хотя в голове бьют тревогу, тело жаждет ещё, ещё таких прикосновений. Наконец она находит в себе силы вырваться из рук Пола. Она поднимает руку, готовую к пощечине, и Маккартни испуганно пригибается. Ей вдруг становится его жалко. Ну хорошо, он ещё мальчик, ну пошалил. Джон этого не видел. Зачем забивать себе голову такими глупостями? — Щенок, — цедит она сквозь зубы, и ей неясно, злится ли она на Пола, или на себя. — Такие штучки нельзя проделывать с девушкой твоего лидера. Он молчит, и когда она говорит ему «до свидания», он даже не смотрит ей в глаза, но зато провожает поезд потерянным взглядом. — Ты повел себя, как идиот, — комментирует Син, хмурясь. — Зачем ты так сделал? — Но тебе же понравилось, — усмехается Пол. — Тебе же тогда понравилось. А это было семь лет назад, не так уж и много, если судить по примеру Джона и Йоко. Скажи, ты же ещё хочешь меня? И не ври. Я помню, как твое тело налилось ответной страстью. — Не тупи, Пол… — Ей не нравится, в какое русло ведет этот разговор. — Мне не понравилось. Ты, конечно, целуешься как мастер — спору нет — но я не была твоя тогда, и не хочу быть твоей сейчас. У тебя же полно фанаток, среди них есть и красивые. Выбери себе одну и вали на все четыре стороны. — Я не хочу фанатку, я хочу тебя, — чуть не рычит он, обдавая её ухо горячим дыханием. — Будь же моей. Не сопротивляйся. Я могу быть нежен… а могу быть неукротимым. Я могу медленно… а могу и быстро. У тебя не было другого партнера, кроме Джона, верно? Вот и отлично. Я буду твоим вторым. — Пол, не надо, не надо! — лицо Синтии сереет, от страха её соски твердеют. Пол бесстыже опускает одну руку ей на зад, а другой начинает массировать одну из грудей, припадая губами к её шее. Син молотит его по спине кулаками. — Пол, пожалуйста, нет! Он уже даже не отвечает ей, и вдруг подсаживает на себя. В один короткий момент Син невольно прижата к нему… как раз там, где твердеет его член. — Не надо! Пол! Не надо! — Ух… тяжелая, — шипит он. — Садись на стол. — Пол… — Садись на стол, я сказал! Он приподнимает её за попу и усаживает на твердый угол напротив себя. И снова его губы шарят по её губам, затыкая её тихие вскрики, одной рукой он держит её грудь, а другой пробирается под край платья. Его пальцы горячие, но Син сейчас вся похолодевшая, до неё доходит, что Маккартни может даже… — Дядя Пол? Что ты делаешь маме? Оба оборачиваются на дверной проем. Совсем близко, метрах в трех от них, стоит Джулиан. Под его носом кровь, но совсем немножко (опять ковырял, думает Синтия раздосадованно). На нем всё ещё синяя пижамка с мишками, а в руке он держит свою любимую машинку. — Джулиан, зайчик мой… — Пол отступает на шаг, и его руки больше не держат Синтию. — А я… а я песню про тебя написал. И вообще… почему ты не в школе? — У меня темпитура, меня мама не пустила. — Тем-пе-ра-ту-ра, — поправляет его машинально Синтия. — Темпитура, — произносит мальчик упрямо. — А почему ты сидишь на столе? Ты же говоришь, что сидят только на стульях. — Да-да, солнышко, я знаю. Я сейчас слезу. Мы… мы тут с Полом… — Она совершенно не знает, что сказать пятилетнему ребенку насчет его мамы и друга. Пол находит выход, однако очень и очень неприятный. — Джул, малыш, а ну-ка быстро иди в свою комнату, — говорит он строго. — Залезь в кровать и накройся одеялом. С головой. И не вылезай, пока не скажу. А не то я очень, очень рассержусь. Не трогай Джулиана, думает Синтия. Изнасилуй меня, делай со мной что хочешь, но не трогай моего сына. Я не знаю, что ты имеешь в виду под словом «рассержусь», но к Джулу ты не прикоснешься. Одновременно она посылает сыну одно слово, одним только движением губ: «беги». Джулиан паренек не из робких, но когда Пол сверлит его испепеляющим взглядом, он отступает на шаг. Видя, что Маккартни смотрит на него, а не на неё, Синтия шарит за собой и пальцами натыкается на довольно тяжелую вазу. В ней ещё плюхает вода. — И-и-йех! — С диким криком, едва Пол поворачивает голову, она наотмашь бьет его по лицу. Тяжелое донышко вазы впечатывается ему прямо в переносицу. Пол вскрикивает, от удара он запрокидывает голову назад. Страшна в своей импровизации, Синтия легонько приподнимает ногу и бьет пяткой прямо в бугор на его штанах. Не сильно, но чтобы было больно. Маккартни не кричит. Лишь шипит, как рассерженный лебедь. Одной рукой он держится между ног, другой пытается остановить ручей крови из носа. — А меня так в садике Дэнни ударил баночкой, — подает голос Джулиан, наблюдающий за этой сценой из-за дверного косяка. — Тоже кровь вот так текла. Пол потихоньку встает, перед его майки забрызган водой и кровью, но слава богу, ваза в руках Синтии цела. Он уже зажимает только свой нос. Надеюсь, я его ему не сломала, думает боязливо Син, но тут новый голос в её мыслях, крепкий, как сталь, добавляет: а какая разница? Нефиг на меня бросаться! — Ты… ты ещё за это поплатишься, — ворчит Пол. Его голос звучит глухо, букву «п» он проглатывает, неспособен сказать с зажатым носом. — Ты… ты ещё наплачешься из-за меня. О, я тебе обещаю. Ещё приползешь на коленях просить у меня… пощады. — Не в этой жизни, — говорит ему Синтия. В её глазах что-то, от чего Пол шарахается в сторону. И дело вовсе не в вазе. Робкая девчонка взяла верх. И на её губах играет дерзкая улыбка Джейн Эшер. Он позорно бежит.