Двенадцать-десять-семнадцать

Будь ты проклят птицами, рыбами, воздухом Небом, землею, водою… Будь проклят космосом.

      Артем лежит на кровати, лениво наблюдая за тем, как Лебедев раздевается. На его взгляд, это должно было стать отдельным видом искусства. Форменный китель, затем рубашка — Валентин раздевается, стоя спиной к Артему, и это кажется ему ужасной, вселенской несправедливостью. Полковник влезает в домашнюю футболку, и Артем утыкается в экран телефона, потому что так уже неинтересно. Почему он и дома не может ходить в форме? Несправедливо. Артем тяжело сглатывает, потому что видение Валентина в форме не желает уходить, вызывая совсем не те мысли.       В ленте мелькает сообщение о конце света, и Артем смеется. Они уже пережили один, пусть не такого большого масштаба, с всего лишь двумя потерями. Все девушки попадают в рай, только рай у всех разный — Юля на другой планете, а Света «там». Артем не верит в «там». В конец света, впрочем, он не верит тоже, но ищет хоть какую-то информацию. Не замечает Валентина, который подходит и осуждающе смотрит на телефон в руках. — Бездумное «втыкание» в экран телефона не только вредит глазам, портит осанку и замедляет умственное развитие, — отчитывает Лебедев, грозно встав перед Артемом, — Но и мешает подготовке к экзаменам. Особенно если ты делаешь это вместо того, чтобы готовиться. — В папочку играть будешь, — Артем поднимает на него глаза, упирая взгляд в область ширинки — В постели. А мои экзамены — это вообще Министерство. — Какое Министерство? — Валентин издевательски приподнимает бровь, скрещивая на груди руки. — Министерство не твоих собачьих дел, — фыркает Артем, вчитываясь в статью внимательнее. Астероид. Пролетит мимо Земли так близко, что все живое умрет — где-то они уже это слышали, так?       Прежде чем Лебедев успевает возмутиться, Тема сует ему телефон, наблюдая, как искажается лицо полковника. Космос стал для всех запретной темой — больше никаких идиотских конкурсов рисунка в школе, разговоров о звездах — и лишний раз о нем стараются не вспоминать. Не буди лихо — шепчут суеверно. Артем смеялся бы, если бы не видел, как меняется лицо Валентина каждый раз, когда он слышит что-то странное о космосе.       Он не может простить Юле.       Артем долго «отучал» его от Юли, заставляя забывать /не вспоминать/ о ее привычках, от ложек сахара в чае до школьных тетрадей. Он знал, сколько Лебедеву потребовалось времени, чтобы избавиться от них, окончательно поверив, что его дочь выросла и теперь вряд ли захочет вернуться. — Только еще одной космической херни не хватало, — жестко говорит полковник, бросает телефон на кровать. Артем перекатывается на спину, растягивая губы в улыбке. Настолько насмешливой, насколько это вообще возможно. — Ты что, в это веришь? — смеется он, щурится. Валентин отрезает его улыбку так, будто она висит на нитках. Его голос стальными ножницами. — Откуда знать, — уголок губ дергается. — В инопланетян тоже не все верили.       Хлещет октябрь. Хлещет так, что гнет деревья ветром, и это не похоже на конец света настолько, насколько Лебедев не похож на балерину. — Да это же бред, — он гнет свое, как ветер деревья, и Валентин сдается, взрывается так, что вылетают осколки.       Если бы они били посуду, то это ее осколки видел на полу Артем, но сейчас ничего нет, и что он видит — только белесую пленку в глазах, разбитую, яростную. Артем умеет злиться, Лебедев холоден, но жесток, и кто-то сказал бы, что они идеальная пара, раз так, а ссорятся, боже, как в последний раз в жизни. Ничего идеального.       Он-то-знает-как-Лебедеву-тяжело.       Он-то-там-дочь…       И он вообще упускает момент, когда после обязательных проклятий — рыбами, птицам, воздухом, космосом — Валентин падает на кровать рядом и целует-целует-целует, зло и резко, так, что в глазах все сереет. Артем не закрывает глаза, смотрит на его фигуру, такую, — в блядской футболке, ну какая футболка, ну — и выбирается. Висит вниз головой, глазами в потолок. — А что если мы реально все умрем? — нашел, о чем поговорить. Когда Лебедеву хочется держать его ближе-ближе-ближе к себе, прижать и не отпускать, пока там где-то хлещет октябрь, пока у всех конец света, чтобы у них было только начало. — Да не умрем мы, — рычит Валентин. Садится на край кровати, глядя на то, как Артем стаскивает вместе с собой одеяло на пол.       На отрывном календаре, который отрывает кто попало — иногда за неделю, Лебедев стоит и отрывает по одному листку, так задумчиво, будто боится вырвать разом все — десятое октября. Артем ждет этого двенадцатого просто из интереса, что-то вроде «а что если», не наигрался еще. Валентин вовсе забывает об этом и утром одиннадцатого уходит как обычно.       Артем дрочит в ванной на тайком сделанное фото.       Артем задыхается так, будто дышит разреженным воздухом, а потом не понимает: когда он до такого докатился.       Лебедев в форме — это нечто запредельное.       Никто не говорит о конце света, ни СМИ, ни школьники в интернете, ни бабушки у подъезда, с которыми Артем бегло здоровается, потому что уже опаздывает. Об этом предпочитают молчать, поэтому, когда он наступает, никто не понимает, что это такое. Вечером того же дня Артем — кто бы мог подумать — с порога прижимает Валентина к вешалке в прихожей. Вешалка шатается, а он шепчет Лебедеву, лязгая зубами от нетерпения. — Хочу. Тебя хочу, в этой форме и немедленно, — едва дотягивается до уха, чтобы укусить за мочку и тут же получить такой взгляд, что пощечина была бы милосерднее.       Полковник его отталкивает. Бросает в другую стену с силой. Но ничего не говорит, то ли потому, что секретно, то ли потому, что он сам сделал это секретным. Астероид заметили. Теперь конец света будет точно, вопреки всем скептикам. Они уже давно пошатнули то, во что нужно верить, и во что нет, растерев грань.       Лебедев растирает виски.       Лебедев раздевается. Артем смотрит на него с бессильной злобой, потому что не может понять, что случилось. Что-случилось-что-случилось.       Хлещет октябрь, и утром они оба просыпаются в восемь-тридцать утра с разницей в две минуты, но этого хватает, чтобы Валентин был уже запредельно далеко в ванной, а Артем…смотрит в окно. Небо такое белое, кажется, что солнце светит квадратами. Как огромная белая лампа — такие в больницах, школах, такой противный свет, вытаскивает сонное сознание каждое утро.       Сейчас этот свет пугает. Артем вглядывается и вздрагивает, когда сзади его обнимают сильные руки, а сердце ударяет в грудную клетку так, что он это видит, потому что видит и слишком знакомые запонки. Форменную рубашку. Да он готов кончить только от этих, таких прикосновений. Лебедев сухо целует в шею, закрывая жучиные, пронизывающие глаза.       В восемь-тридцать-два ровно раздается хриплый надсадный вой. «Внимание всем!», «Внимание всем!».       Люди выходят на улицу и толпятся, задирая головы вверх, будто знают, откуда придет конец. У Артема чувство дежавю такое, что он хрипло смеется, закрывая глаза рукой, но свободную руку сжимает кисть Лебедева. Артему становится больно. — Мы все умрем, да? — шутит он, кусая губы, потому что не должно быть так смешно. Это нервное. Это точно нервное. — Не сей панику, — сухо режет Лебедев. Его голос стальными ножницами.       Небо белое-белое, яркое, как будто солнце светит из своих последних сил. До восьми-сорок-один разрывается «внимание всем», и Артему, в конце концов, становится страшно. Он сжимает руку Лебедева до белых следов.       В восемь-сорок-два астероид падает.