Во тьме прожекторов

Лилия навсегда запомнит тот момент, когда впервые увидела участника мегапопулярной корейской группы вживую. Сказать больше: она была их дичайшей фанаткой, имела внушительную коллекцию гифок на своём раздолбанном телефоне и иногда, совсем редко, писала жаркие фанфики и выкладывала их на Фикбук. О последнем не знал никто, кроме её маленького пушистого друга, однако мистер Пикуль был весьма неразговорчивой игрушкой и тайн юной леди не разглашал. Спина болела, руки ныли, по только что вымытому полу прошёлся абсолютно безбожно очередной я-нихрена-не-замечаю кореец, плевавший на усердный труд уборщицы с высокой колокольни. Лилька подняла глаза от некогда блестевшего пола и обмерла. Айдол смотрел на неё во все глаза и уходить с намытого не спешил. Что-то пробухтел на своём тарабарском; Лиля же не учила корейского, знала пару стандартных фраз, с остальными изъяснялась на английском. Кореец недоуменно поморгал и перешёл на понятный ей язык. — Ты даже корейского не знаешь, как тебя приняли? — Мыть полы — не лекции читать, — хмыкнула девушка, опираясь на швабру. Намджун торопился, всё было написано на его лице, буквально кричащем: «Мне интересно, но у меня чертовски мало времени!» — Тащи ран, ран, ран, — напела она, подсказывая мужчине ходы к отступлению, чтобы и его не задерживать, и с работы не вылететь. Лимит её везения, думала девушка, определённо должен был иссякнуть с зачислением в штат уборщиц «БигХита». Лилия не была дурой, Намджун — тем более, поэтому, кивнув друг другу на прощание, они разошлись. Вернее, лидер группы скрылся за ближайшим поворотом, а девушка тут же осела наземь. И как только раньше в обморок не грохнулась — сама себе удивилась. Но Намджун всё же наследил. Подтирая за ним, Лиля думала о том, что, может, и не стоила вся игра свеч: айдолы тоже гадят.

***

Девушка давно подметила, что, если не высовывать свою голову выше заданной планки, можно хорошенько уцепиться за своё место. Дважды в день, промывая девятый этаж, она видела Бан ШиХёка в прозрачные прорези стеклянной двери. Обычно тот говорил по телефону на своём тарабарском языке, иногда покрикивал и размахивал кулаками в пустоту в самых крайних случаях. Лилька никогда не совала свой нос туда, куда не просили, а потому и не встречалась лично с директором — ведь обычно с ним виделись перед добровольно-принудительным уходом. Уборщице было отлично на своём месте, поэтому она старательно убирала под дверью директора не чаще положенного раза в день. Видела, как законспирированные под прочих уборщиц сасенки ловили каждое слово мужчины, но даже к ним Лиля не лезла. — Моя хата с краю, ничего не знаю, — ворчала молодая уборщица, полностью вживаясь в своё амплуа и тем самым крепкими клещами удерживаясь на своём месте. Сасенок рано или поздно вычисляли и сразу гнали взашей, в этом «БигХит» прекрасно справлялась со своей работой. БанПиДи не был тем добрым душкой, которого она, наивная чукотская душа, представляла, основываясь на публичной информации. Оно и верно: проворонишь со своей добротой пару годных контрактов, разожмёшь кулак стальной воли, и вот твои артисты уже бегут вприпрыжку в другую компанию. — Профессионал, — уважительно тянула Забродская, споласкивая грязную тряпку в ведре, — за таким, — старательно счищала грязь с дверных косяков директорского кабинета, — хоть в огонь, хоть в воду. Стафф в «БигХит» был постоянным, оттого Лиля давно вызубрила науку скрытности лучших корейских ниндзя. Видишь мрачного грузного дядьку, прозванного в русской голове Сумо — сворачивай в другой коридор: в этом скоро пробежится толпа из трейни, мыть абсолютно бесполезно. Если видишь бегущую запыхавшуюся девчонку не сильно старше тебя с оранжевым бейджем — это к сотрудникам Mnet или другому телеканалу. Наука была простой — не попадаться на глаза шишкам. Заметят — помаши ручкой своей прекрасной ужасной работе и мечтам выйти замуж за Чонгука. Чонгука она, к слову, ещё не видела, но очень и очень рассчитывала на встречу, мечтая не упасть в глазах любимого в грязь. Причем, в случае с её работой, грязь была не метафоричной.

***

Вторую встречу со своими идолами перенести было сложнее. Намного сложнее, чтобы вы понимали. Это к тому, что Лиля не понимала ничего. Она зашла в мужской туалет и буквально взглядом упёрлась в курящий рэп-лайн. Не в полном составе, конечно: Юнги стоял с сигаретой у приоткрытого окна, а Хосок своей жопой грел раковины, зажимая курево в зубах и тихо переругиваясь о чём-то со старшим. Забродская не хотела никого подслушивать, она просто хотела хорошо выполнить свою работу и почистить толчки за не особо чистоплотными мужиками. Она моет этот туалет каждые четыре часа, так что встреча с идолами в этом месте была только задачей времени, но девушка всё равно напряглась, а мужики затихли, молча выпуская облака дыма. — Я просто помою этот туалет и уйду, — бросила Лиля, даже не обременив мужчин своим прекрасным взглядом. Если её запомнят как мойщицу толчков, стена между ней и Гуком вырастет раз в шесть. Юнги перехватил сигарету другой рукой, что-то сказал Хосоку и опять вперил взгляд в уборщицу. Чон, будь он неладен, тихо рассмеялся, заставляя девушку внутренне сжаться в тугую пружину. У него был красивый смех, но он, о Боже, был направлен на неё! Они продолжали курить, пока уборщица с несвойственным остервенением надраивала полы, потихоньку приближаясь к унитазам и моля всех богов и пресвятого Чон Чонгука о том, чтобы эти козлы ушли раньше, чем она приступит к ним. Мужики, как назло, ржали ещё больше, закуривая по второй сигарете. Смотрели на Лилю и смеялись, смеялись и смотрели на её жалкие потуги не выглядеть полнейшим ничтожеством. Если бы её не выперли за это с работы, она бы давно окатила обоих с ног до головы грязной водой. Впервые она жалела о том, что толком не выучила корейский. Разве ж до того ей было, когда выпал единственный на миллион шанс попасть в Корею в превеликий и могучий «БигХит»? — Вообще-то я вас слышу, — насупившись, выдала Лиля, обернувшись к ржущим мужикам, — идите смейтесь в другом месте! Юнги смерил её заинтересованным взглядом, Хосок только усмехнулся и затянулся в последний раз, туша сигарету о пепельницу и оставляя окурок в ней. Реакция главного танцора не могла не подбешивать: Лиля только и думала о том, что выплеснет всю свою злость дома, созвонившись по скайпу с подругой, жутко биасившей Чона. И «жутко» — это слабо сказано. — Ты всё равно ничего не понимаешь, — меланхолично выдал Юнги на английском, пожимая плечами и никуда особенно не торопясь, — тебе лет-то сколько? — Восемнадцать, — фыркнула девушка, смерив рэпера оценивающим взглядом, — мне нужно работать, — взяла она себя в руки, всё ещё не рискуя смотреть Чону в глаза, — мешаете. Хосок расправил руки, потянулся ими вверх, сказал что-то Юнги и… остался своей жопой на раковинах. Лиля оценивающе глянула на него, подумывая о том, сколько же воды можно выплеснуть на зазнавшегося засранца и списать всё на его пропотевшую футболку. Да что там говорить: выглядели они сами не лучше уборщицы, упаханные вусмерть, хотя сразу в глаза девушке это не бросилось. Юнги опирался боком на батарею, выглядел сам как бледная поганка, особенно со своими незагримированными кругами под глазами и кожей, выгодно отличающейся на фоне хосоковской. Юнги докурил свою сигарету, оставил окурок в пепельнице и протянул руку… Хосоку. Забродская почувствовала себя самым настоящим дерьмом, когда светлокожий рэпер помог другу опереться на своё плечо и очень медленно вывел его из туалета. «Конечно, — думала уборщица, — у него вывихнута сраная лодыжка!» Мудаком был не Хосок, а злобная уборщица, погнавшая уставших ребят из единственного оплота спокойствия, не требовавшего от них лошадиной доли стойкости. Унитазы она вычистила после этого начисто, пока крышки не начинали скрипеть от чистоты, а плотный график уборки не погнал умирающую от стыда Забродскую на другой этаж. Ребят она в тот день больше не видела, и ещё неделю позже тоже. Именно поэтому у Лили было предостаточно времени, чтобы завалить себя дополнительной работой, дабы не чувствовать этого ужасного червячка вины, поедающего её изнутри на пару с братом-стыдом.

***

В зале для репетиций, куда каким-то хреном допускают Лилю, воняет потом, носками и ещё чёрт пойми чем, и это настолько ужасная хрень, что, думает она, в Освенциме были милосерднее. И это, вообще-то, самый конец дня, поэтому что там творится в час пик физических нагрузок, уборщица отказывается представлять. Она осторожно просовывает голову в танцевальный зал и как ошпаренная вылетает обратно. Ей сообщили какую-то дичь, когда сказали, что зал пуст. Нихрена подобного: там занимается самый что ни на есть настоящий Пак Чимин. Лиля прижимает швабру поближе к себе, смотрит долгим взглядом в другой конец коридора, где за окном давно взошла луна на небо, и пытается успокоить сердечко. Чимин, наверное, второй из группы, кому Забродская готова дарить свою любовь. А тут ей предстоит выгнать его из зала. Практически богохульство. Она открывает дверь репетиционной, сначала завозит внутрь ведро и только потом, вслед за своей шваброй, протискивается в щель сама. Играет какая-то совершенно не танцевальная музыка — это на взгляд «компетентной» во всех мировых вопросах уборщицы. Чимин репетирует отрывок из какого-то нового танца или, может, просто импровизирует, потому что Лиля с этими движениями не знакома. А ведь она даже частично умеет дрыгаться под «Not today». Она подходит ближе, ещё ближе, ещё на пару шагов, а Чимин её в упор не замечает. Лиля с превеликим наслаждением впитывает в себя каждое движение, смотрит на того, кого считает почти-богом (главный бог — Чонгук, не забываем). Но, понимает она с сожалением, от свидетелей принято избавляться. Уборщица громко прокашливается, привлекая к себе внимание и говорит: — Освободите зал, мне нужно убраться. Что делает честь Чимину: он делает музыку тише, оборачивается своим прекраснейшим почти-идеальнейшим на всём белом свете профилем, удивлённо смотрит на уборщицу и протягивает своим восхитительнейшим мелодичнейшим голоском: — Excuse me? Б У М. Это вселенная взрывается в голове и сердце Забродской, целый микроядерный гриб в самом центре её жалкого мелкого сердечка взрывается её внутренним криком. Сколько мемов она пересмотрела с этой фразой — да Лилия сама была основателем парочки! Забродская думает о том, что выгравирует дату сегодняшнего дня на своём надгробии, запишет этот день в календаре и будет отмечать ежегодно. А сейчас она медленно выдыхает воздух через ноздри и огромными глазами смотрит на почти объект своего обожания. — Иди отсюда, — говорит она, — мне нужно работать. Чимин смотрит на неё, как на дуру, переводит взгляд на колонки, разминает плечи. — Ещё пять минут, — кивает он ей и включает музыку. Лилия просто начинает мыть с другого конца зала. Под музыку дело идёт быстрее, но она абсолютно точно посоветовала бы Чимину другую композицию! Она смачивает тряпку, елозит ею без особого успеха по полу под звук чужих кроссовок, касающихся пола. Музыка совсем не в тему. Самое большое блядство из этого — что она лишь уборщица, ещё даже не девушка Чонгука, чтобы даже просто рекомендовать непутёвому Чимину свою музыку. Вот были бы тут Хосок или Чонгук, думает она, сразу бы сказали ребёнку, что песня не та, была бы та — не нужно было бы ещё пяти минут. Уборщица на пару со своей шваброй потихоньку теснят Чимина в другой конец, пока тот, в край не психанув, не прерывает её: — Пять минут! Лиля смотрит на него с жалостью: совсем с английским плохо у ребёнка. Ребёнок выше её на голову, старше на пару лет — но разве это волнует трепетное сердце арми, лелеющее общедоступный образ милого дитя? Нет, не особо волнует, зато умиляет. — Музыка, — говорит она, указывая на колонки и свои уши Чимину, — неправильная! — Что? — Нужна другая музыка. Когда Чимин начинает смотреть на неё немигающим взглядом, уборщице становится не по себе. Очевидно, скудного словарного запаса мужчине хватает, чтобы уловить суть претензий уборщицы. Но он сдержанно улыбается ей и повторяет: — Пять минут. — Это моя работа, — раздраженно выдает Забродская, тыча своей шваброй в носок чиминового кроссовка. В конце концов, она не должна работать сверхурочно из-за заигравшегося в популярность ребёнка, который не может даже нормально выбрать музыку. В общем, вот что извлекла для себя уборщица на этот раз: неважно, на каком языке тебя матерят, суть ты уловишь в любом случае. Когда сконфуженная Лиля убралась подальше с глаз Чимина, спустившись на вахту, то просто опустилась на свободный стул в тесной каморке наедине с вахтёршей. Та понимающе хмыкнула и даже ненадолго отвлеклась от ноутбука. — Попыталась убрать танцевальный? Сил Забродской хватило лишь на то, чтобы кивнуть и не выплеснуть весь клубок обиды и негодования на ни в чём не повинную женщину. — На новенькую слили, уроды, — почти не отвлекаясь от экрана, произнесла та, — с этими трудоголиками… сложно. Топай домой, с утра кто-нибудь помоет. Тайна непроходимой вони была разгадана.

***

Плюсы работы в «БигХит»? Связи. Уборщица хорошо знакома с вахтёршей, которая хорошо знакома с охранником, друг которого встречается с девчонкой, которая бегает с оранжевым бейджиком и по-совместительству может достать проходки за кулисы для друзей своего парня. Стандартная схема, рабочая что в России, что в Корее. Руки Лилии были по локоть в унитазном дерьме, зато у неё была иллюзорная возможность попасть на шоу изнутри. И она этот шанс не профукала, дурой она точно не была. Тупила иногда — да, не могла подобрать нужный ключик к некоторым людям — определённо, но в дурости замечена не была, поэтому вожделенный билет к нужным срокам был у неё. Вот, думала Лилия Забродская, это и есть её шанс познакомиться с Чонгуком. Наденет отличное платье, расплетёт в кои-то веки свою косу, замажет угри хорошим бибиком. Подойдёт, скажет: «Мы связаны одной ДНК». Должно сработать: Лиля не уродина, а европейская внешность у корейцев ценится. Одного она не учла: за кулисами никому нет дела до одинокой девчонки, апофеоз мечтаний которой — золотая задница золотого макнэ. У всех горят дедлайны, стилисты и ведущие носятся, как ужаленные в жопу, от одной гримёрки к другой, пока на сцене поют «в народ», так сказать. Гримёрку своих ребят Лиля нашла по знакомым лицам, зашла, отошла в уголочек и замерла, впитывая всё долетавшее до неё с особой тщательностью. Юнги сидел на стуле с полузакрытыми веками, пока над ним колдовала визажистка, вполуха слушал бредни Намджуна. Тот рассказывал какую-то абсолютно не смешную историю, судя по коротким улыбкам парней. Стафф носился от одного к другому, где-то за дверью было отлично слышно женскую группу, рвущую голосовые связки и мышцы на сцене. Чонгук (тут сердце уборщицы предательски замерло) лежал головой на коленях Тэхёна, дремлющего на плече у Чимина. Джин растирал лодыжку Хосоку, иногда звонко посмеиваясь над дурацкой шуткой Намджуна: и кто вообще придумал, что самые отстойные шутки — у Сокджина? От самого смеха широкоплечего мужчины порой расплывалась по лицу улыбка у Чимина, старавшегося не провалиться в сон окончательно. Лилия посмотрела на них ещё раз, но уже не взглядом восхищённой арми. Конец промоушена, визажисты как могут придают этим дохлякам жизнеспособный вид. Мужики валятся с ног, урывают любую возможность выспаться. И у них определённо есть те, кто сможет о них позаботиться. В общем-то, это они сами. И никакая уборщица Чонгуку в жёны точно не сгодится. Этому ребёнку, посмотрела она на него, вообще пока ничего не нужно, кроме крепкого сна и хорошей еды. И то, что этот ребёнок выше её на полторы головы, ничего не значило. И то, что он старше её, шло лесом. Не так-то просто сломить в голове образ, лелеемый годами добросердечной арми. И, взглянув в последний раз на остальных мужиков, окружающих Чонгука, она решила его не ломать.

БОНУС

— Ауч, аккуратнее! — Сорян, я думал, ты сдох. — Опять этот пидор на мне спит! Я же просил сраное личное пространство! Так сложно уделять мне хотя бы частичку уважения? — В одиночестве можешь в гробу отдыхать. — …а я ему говорю: «Кофе без сливок, одну ложку сахара», а он мне: «Намджун, ты охуел? Я не бармен, я из Vixx». — Блэд, ты в десятый раз это пересказываешь. — /звук мойки стёкол/ — Поэтому и пересказываю, чувак.