Касаниями

      Рюноске с любопытством глядит на случайных прохожих.       Хотя и смотреть-то в общем не на кого. Никто не хочет пачкать ботинки о нечистоты главной городской свалки. Никто не хочет пачкать глаза о людей, сюда выброшенных. Поэтому если кто и проходит, то проходит всегда мимо.       Рюноске почти уже без надежды глядит на случайных прохожих, идущих мимо.       Прохожие никогда не смотрят в ответ. Некоторые стыдливо опускают глаза, но большинство высоко задирает носы — делают вид, что тёмная макушка лишь очередной гниющий мусор. Это не так, не так — Рюноске умеет дышать, говорить, думать, он даже может написать своё имя и возраст! Вот только ни имя, ни возраст его никому не интересны.       Потухшим взглядом Рюноске глядит на прикидывающихся слепыми прохожих, идущих мимо.       Его не касаются, словно прокаженного. Бездомные тоже отшатываются, брезгуют даже ударить. Тогда он больше не рискует выходить из подворотни — от удара камнем, оказывается, можно потерять сознание. Рюноске не может понять, что же с ним не так. С трудом он крадёт обломок заляпанного зеркала у местного барахольщика, долго-долго смотрится в него, но не находит разительных отличий.       Рюноске пробует перестать охотиться на крыс. Долго выдержать всё равно не выходит — живот сводит спазмами от голода, а для кражи на рынке не достаёт ловкости и сил.       Его продолжает донимать недавно начавшийся кашель. Неужели только из-за этого он изгой?..       — Гляди! — однажды тычет в него пальцем мужчина, обращаясь к беловолосому мальчишке. — Вот что бывает с теми, чьи родители не способны заработать даже на хлеб.       Рюноске не помнит своих родителей — Рюноске впервые испытывает ярость. Что до прохожего, то он, мазнув по тёмной макушке высокомерным взглядом, бледнеет как смерть и бежит со всех ног.       Тогда-то Рюноске и решает не глядеть больше на случайных слепых прохожих, вечно идущих мимо. Пока один из них не останавливается, чтобы с интересом взглянуть в упор.

─────‌ ‌‌◉‌‌ ‌─────‌

      Рюноске теперь состоит в Портовой Мафии. У него есть имя — по-настоящему есть. Есть еда и вода, есть кровать. Есть, оказывается, способность. И работа — убивать всё тех же прохожих. Ему нет нужды теперь на них смотреть, что очень и очень радует.       Кашель почти не заявляет о себе. Говорят, скорее всего он и появился-то только из-за постоянного стресса. Ему же, честно говоря, всё равно — главное, что теперь он может мало-мальски нормально поспать.       Его, Рюноске, тренируют. Он не знает, для чего — ведь убить вполне можно и камнем. Однако если мужчинам, одетым как богачи, но заметившим его, это нужно, то он не против. Рюноске убьёт тех, кого нужно; тем способом, каким прикажут. Потому что его наконец-то видят.       …Хотя всё еще не касаются.       На лицах подобравших его людей приклеены благосклонные улыбки, с языков слетают красивые, звучные слова про потенциал, вот только трогать прокажённого мальчишку по-прежнему не рискует никто. Один нашедший его мужчина не улыбается и ничего в таком духе не говорит.       Дазай Осаму сам же и проводит его тренировки. Человек, который мотается в бинты и пугает едва ли не больше, чем глава Мафии. Человек, который впивается ледяным взглядом и говорит умные вещи о ведении боя. Человек, который всегда выигрывает. Всегда.       Что-то неправильно…       Рюноске с силой впечатывает в стену. Перед собой почти ничего не различишь — веки распухли от ударов в лицо. Из верхней губы, не переставая, сочится кровь, и всё тело болит так, словно разваливается на части.       Что-то очень, очень неправильно.       Кисть выворачивает под сумасшедшим углом. Кости хрустят, ломаются. Волна разбегается по нервам всей правой руки, и Рюноске стонет от невыносимой боли. Он просто не способен победить.       Что именно?       Он просыпается в лазарете, как и всегда не в силах вспомнить момент потери сознания. Далёкими раскатами грома звенит чей-то голос — и это ему в новинку.       — …что именно ты настоял на его пользе. Благодаря тебе мы тратим на него больше медикаментов, чем на действующих служащих. А медикаменты нынче очень дорогие, Дазай-кун.       В ответ следует лишь тишина. Два лёгких шага, хлопок двери, и снова шаги — но в этот раз другие, почти незаметные. У Рюноске внутри расцветает неясного рода предчувствие, словно с минуты на минуту грянет потоп, словно он и ждёт этого потопа во время губительной засухи…       Снова шаги; дверной хлопок. И хлопок этот, кажется, издаёт его собственное сердце.       Следующая тренировка обходится без практики. И следующая. И та, что за ней. Дазай-сан смотрит на него прежним холодным взглядом и говорит прежними рубленными фразами. Отличие в том, что Дазай больше не подходит и на метр.       В груди отвратительно скребёт острыми когтями.       Медленно, но верно кашель возвращает свои прежние позиции, занимая место сна. Рюноске спит, конечно, вот только всё больше бредит. Он видит старую свалку, узкие улицы — тёмные, мрачные, без луны или звёзд.       — Я уже заждался, — говорит тень в переулке. Она то ли обнимает, то ли душит; то ли бьёт, то ли гладит. Возможно, всё сразу.       Рюноске сходит с ума, наверное, но он жаждет даже таких касаний…       А наяву дерзит, выводит из себя. Говорит то, что говорить не должен — да и не хочется. Другие смотрят на него как на второго самоубийцу, ожидая закономерного шторма. Шторма не происходит. Дазай отворачивается и неспешно шагает прочь.       — Будь это настоящий бой, я бы победил! — шипит Рюноске на тренировке, сбитый с ног в очередной раз.       Осаму только заинтересованно приподнимает бровь.       — Вставай, — говорит он, отходя на пару шагов назад.       Рюноске не двигается, только едва не заходится кашлем.       — Я сказал тебе встать.       Но Акутагава молчит: продолжает лежать на бетонном полу, вслушиваясь в бушующий за окнами ветер. Он может только предположить, что случится дальше, — и до смерти боится узнать. Потому что Рюноске нельзя озвучить свои желания — его и так считают отбросом. Наверное, правильно делают, — впервые в жизни он готов с ними согласиться.       Рюноске совсем не касаются. Рюноске и не нужны ничьи касания. Кроме…       Дазай нависает над ним, внимательно рассматривая, как диковинную зверюшку. Рюноске дрожит и нервно сглатывает. И всё-таки наносит первый удар.       Кажется, сверкает молния, а за ней гремит гром. Но это, конечно, только кажется.       — Ещё раз.       Акутагава застывает мраморным изваянием, не в силах сделать вдох.       — Давай. Ещё. Раз.       В мыслях вакуум. Пустоту потихоньку наводняет страх, и Рюноске пытается повиноваться, но мышцы ему неподвластны.       Что это на него нашло? Идиотизм, безысходность? Никак не выходит подобрать слова…       Рюноске пронзает боль. Он вдыхает полной грудью, шире распахивает глаза, пытается унять разогнавшееся сердце — на правой щеке виднеется красный след.       Ему мало. Он хочет ещё.       Второй удар приходится в челюсть, третий, послабее, — в глаз. Рюноске чувствует прикосновения не только лицом, а всем телом сразу. Он заходится мелкой дрожью, тщетно старается не тянуться навстречу. Ему хорошо — вот что неправильно. И всё-таки ему наконец хорошо.       — Я начинаю думать, — удивлённым тоном, — что тебе нравится.       Сердце бесполезно унимать.       — Моргни, и я продолжу, — горячий шёпот прямо в ухо.       Не задумываясь, Рюноске прикрывает глаза.