Отвратительные

— Надо же, кто идёт, мамзель наша! — доносилось вслед, заставляя вновь тихо всхлипывать. Надоело, надоело, надоело, надоело, чёрт возьми! Накахара выпускает изо рта клубок грязно-серого дыма и морщится. Он же не курит, так зачем весь этот фарс? А, точно. Сегодня можно всё. — Подлец, — шипит он, прокашлявшись, и кидает сигару в сторону, на мокрую землю. Дождь беспощадно хлещет, бьёт в лицо. Это ещё больнее, чем когда было от его забинтованных рук. Неприятно и незаслуженно. А там весело и за дело. Можно было дать сдачи и вдоволь наораться. Чуя спускает ноги со скамейки и морщится, когда чёрные лакированные ботинки оказываются в противной грязной луже, где, помимо прочего хмурого пейзажа, видна его недовольная жизнью физиономия. Он зло сплёвывает, топает, из-за чего мокрыми оказываются ещё и брюки, и спешит уйти, эпично взмахнув плащом. Минут тридцать на то, чтобы добраться по тёмным улочкам до полюбившегося бара, и вот рыжий занимает своё обычное место, сразу хватаясь за принесённый алкоголь. Его тут уже знает весь персонал, каждый слушал истории о его жизни в четыре утра и уж точно помнит, в какой последовательности и что он пьёт. Услужливый официант пытается отвести от мафиози больно назойливую даму, но тот, уже почти «готовенький», ничего не говорит и не делает, словно для него происходящее — сон. А ведь действительно: рассудок сносит уже после второго бокала. И это ещё один повод напиться с грусти! Пьяный Чуя вспоминает многое, но чаще — тот злополучный день, когда он упустил руку лучшего друга, брата, напарника, дорогого сердцу человека. В последнем он не признаётся даже сам себе, даже после огромного количества алкоголя, даже после применения гипноза. Спрятал куда-то далеко-далеко и не позволяет никому узнать. А сегодня, вот прямо сейчас, он вспоминает детство. Как впервые столкнулся с этим ненавистным Дазаем в коридоре, как они общались потом, чуть позже… — Уберите его кто-нибудь отсюда! Своими волосами он отвлекает меня от работы! — Да, извините, сейчас же уведу Чую в другую комнату, — Озаки поклонилась, вновь за него извиняясь. Но ведь не за что же! Что он такого сделал? Родился, к примеру? Пришлось идти за спокойно улыбающейся Коё, а потом, стоило только выйти за дверь, наблюдать, как она менялась в лице. Становилась какой-то злой, грустной, серьёзной. Как же хотелось, чтобы она такой никогда не была, чтобы не разочаровывалась. — Пока что не выходи к ним, — наконец подала она голос и тихо вздохнула, вновь улыбаясь. Но Чуя знал, что улыбка напускная, не та. — Они ещё не готовы принять твой дар. Завидуют твоей силе. Они глупы. Накахара молчал, не рискуя ответить, — могло попасть за непослушание, а методы наказания у Озаки своеобразны. Тогда в коридоре он впервые столкнулся с перебинтованным мальчишкой, которого за локоть вёл за собой Огай Мори и тоже отчитывал, как и Коё сейчас его самого. Вот только Чуя настолько увлёкся рассказом наставницы о том, какие были её первые годы и советами о том, как поступать ему, что не заметил этого самого «оборванца» и благополучно столкнулся с ним. — Ай, — Чуя поморщился: больно ударился, так ещё и Коё дала подзатыльник, при этом сверля гневным взглядом. — П-простите, — пролепетал он в очередном поклоне и сжал ладони в кулаки, цепляя брюки пальцами. Нельзя плакать, нельзя. Это низко. — Ничего страшно… — улыбающегося мальчишку прервал Огай, властно вступая в разговор: — Поаккуратнее, молодой человек, — улыбнулся Мори и вновь взял ученика за руку. — Приношу свои извинения, не уследила, — Коё, в свою очередь, подхватила Чую и поспешила развернуться, чтобы уйти. Тогда им даже не дали представиться и ребята ушли, оборачиваясь друг на друга. — Чего? — Накахара, наконец, отходит от воспоминаний и обращает внимание на девушку, которая уже около получаса стоит над ним, виляя бёдрами, и привлекает внимание. — Уходи. Денег не дам в любом случае, а за просто так тебе ничего не нужно, — ворчит он, откидывая голову назад так, что его рыжие волосы свешиваются вниз. — Почему же ты так думаешь? Может, я заинтересую? Чуя удивлённо вскидывает бровь, возвращаясь в исходное и с внутренним омерзением смотрит, как она садится ему на колени, ловко обхватывая его ноги своими. Такая властная, продажная и наглая, что даже тошно. — Хорошо, — кивает он, хотя знает, что всё равно откажется. — Попробуй заинтересовать, используя лишь мою кисть. Сможешь? Даже заплачу́ за продолжение. Он обаятельно улыбается и протягивает ошарашенной девушке руку. Та ещё пару раз моргает, усваивая информацию «заказа» и, наконец сообразив, ухмыляется. — Это легко! — самодовольно вскидывает она голову и, устроившись удобнее, собирается с мыслями. Тонкие пальчики обхватывают чужую кисть, ноготком оглаживая напряжённое сухожилие; она немного щекочет кожу под перчаткой, до которой может дотянуться, и всё время хищно смотрит в глаза мужчины, словно вновь и вновь повторяет: «это легко!» Она медленно приближается, проводит языком вдоль пальца, оставляя влажную дорожку на кожаных перчатках и, «поднявшись», обхватывает палец губами. Вновь что-то делает языком и медленно снимает зубами перчатку, резко отбрасывая её чуть в сторону. Накахара просто откидывает голову назад и молчит, сам радуясь тишине и спокойствию. Руке и пальцам неприятно то, как эта женщина всё делает, как она готова вытворять что угодно, лишь бы удовлетворить чужие желание и потребности ради своих. И, конечно, денег тоже. Девушка издаёт пошлые гортанные звуки, причмокивает, ёрзает на его коленях и вообще старается сделать что угодно, лишь бы этот случайный клиент действительно обратил на неё внимание и именно так, как нужно. Вот только Накахара её останавливает. — Хорошо, — он победно улыбается и медленно опускает взгляд. — Упс, кажется, ты нисколько не справилась. Жаль. Попытка была хорошей. Обиженная дама чуть ли не задыхается от злости и возмущения и уходит, гордо вскинув голову и гневно цокая тонкими каблуками по полу. Мафиози заказывает ещё две бутылки и просит официанта больше никого не подпускать. А желательно — вообще выдать комнату. Так и поступают, свои же. Мужчина заваливается на диван, скидывая ботинки и плащ в сторону. Время напиться и вдоволь погрустить отметить то исчезновение Дазая Осаму из его жизни! Вот только, когда спустя два бокала он хочет опять надеть перчатку, ставшую второй кожей, вспоминается чёртов суицидник. По пальцам пробегает холодок, стоит только вспомнить, как он впервые сделал то неприличие, которое Чуя чисто ради интереса хотел опробовать с привлекательной особой. Увы и ах — вообще ничего от её попытки он не получил. А тогда… Мужчина сопит от злости и спешит надеть перчатку, буквально чувствуя как руки начинают гореть от накопившихся злости и усталости. Ещё и этот Дазай упорно не выходит из головы! Он привычными движениями открывает бутылку и наливает до краёв, пока одна торопливая капля не стекает по внешней стороне бокала. Ой-ой-ой, ошибочка! Быстрее подхватить пальцем и приподнести к губам: ни единая капля не должна упасть куда-то, кроме его горла. Касание собственной губы тоже уносит в прошлое, тоже издевается… Ведь потом они встретились в забытой всеми подвальной комнате, в которой коротал свои дни Накахара. Никому не нужный, странный, мерзкий. В тот вечер «первой встречи» Коё дала «молодому изгою» шляпку, идеально подходящую под его стиль. Но и так было ясно, что это сделано исключительно для того, чтобы спрятать волосы. А на днях он приобрел перчатки, чтобы создать слабый, но барьер, — и так многих поранил своей неконтролируемой порчей. Осаму появился в дверях комнаты неожиданно, отрывая Чую от мыслей о том, что в тот день он мог поранить кого-нибудь. — Привет, Накахара Чуя, — приветливо улыбнулся парень, сам убирая руки за спину. — Я немного тороплюсь, так что просто зашёл поздороваться с тобой. А, вот ещё что: Коё зовёт тебя. Удачи. И он развернулся, чтобы стремительно и незаметно уйти. Впервые к нему зашёл кто-то другой, а не Озаки или уборщица. И так быстро уйти? — Стой! — чужие ботинки неприятно скрипнули при таком резком торможении. — П-прости за это. И за прошлый раз прости. — Ничего страшного. Не бери в голову. Рыжий тогда действительно удивился. Обычно все причитали, ворчали и отчитывали. А здесь… Такая приятная и добрая улыбка. — Как тебя зовут? — Дазай Осаму. — Приятно наконец познакомиться с тобой, Дазай. — Мне тоже, Чуя, — одноглазый мальчик опять улыбнулся, но почти сразу стал серьёзным. — Кажется, меня уже зовут. До встречи. И он быстро ушёл, больше не проронив и слова. Опять: его зовут, он нужен. А Чуя… Нужен только Коё. Хотя, может, и ей без надобности?.. Ещё около месяца Накахара наблюдал за этим мальчиком и искренне им восхищался. Дазая брали с собой везде, Мори хвалил, слушал и очень много рассказывал про него боссу. Так что Осаму уже занимал высокое положение в Портовой Мафии. Чуя слышал все сплетни про объект своего восхищения, все грязные слова в его адрес. Он сделал два простых вывода:       Первый — они с Дазаем очень похожи.        И второй — люди действительно ненавидят тех, кто сильнее, умнее, непонятнее. И такие сами слабы и глупы. — Он всегда в бинтах, ссадинах и порезах, у него столько верёвок, что вам и не снилось! Это же ужасно! — А ещё вы этот взгляд видели? Он считает нас ничем! Мол, смотрите, какой я молодой и так высоко поднялся! — Недавно он читал мои мысли! Это ужасно! С такими способностями нужно держать на цепи!¹ — Он же непредсказуем! А если убьёт нас всех? Чёрт знает, что в голове у этого монстра! Чуе хотелось плакать. Он привык к подобным словам в свою сторону, но никак не за спину человеку, которым восхищался. — Вот оно как, — шептал он, стоя посреди своей комнатушки. Только что он слышал, что они, якобы, хорошая «пара» — два урода и выродка. — А, вот ты где! Ух ты! Этот цвет глаз… Они и правда красивые, Коё не соврала. Мне кажется, они идеальны для твоих волос. Тёмно-синие, словно прекрасное вечернее небо и яркие рыжие волосы, как закат в это же время суток. Незачем их прятать. Накахара усмехнулся в ответ и прикрыл глаза. — Разве ты не считаешь это отвратительным? — губы дрогнули. Он действительно боялся услышать смех, положительный ответ и «конечно, дурак, я просто смеюсь над тобой» напоследок. — Отвратительно?! — глаз мальчика удивлённо округлился, а второй дёрнулся под бинтами. — С чего бы? Не стоит обращать внимание на слова других. Это неправильно. Чуя, открывая глаза, стыдливо вспыхнул, когда вспомнил всё услышанное о самом Дазае. Это действительно вышло неловко и неправильно. — Прости. — Нечего извиняться. Кстати, давай покажу кое-что! Осаму взял парня за руку, хотя тот и отдёргивал её, прятал, отходил как можно дальше, почти до стены. — Эй! — возмущённо прикрикнул Чуя, не оставляя попыток отнять свою конечность. — Не трогай! Это чтобы… — Всё в порядке, — уверенно остановил его мальчишка и спокойно, даже медленно, стянул перчатку с чужой кисти. — Смотри. Он развернул ладонь Накахары, вызывая у того испуганный крик. Порча разрасталась, сдвигаясь всё выше и дальше. Рыжий ведь знал: стоило парню коснуться, и руки словно не бывало! — Убери руки! — вновь взволнованно кричал он, но Осаму держал крепко и уверенно. — Нечего бояться, мне ничего не будет, — он легко касался полос порчи и вздувшихся вен пальцами, гладил, словно так успокаивал. Было чертовски приятно, до «бабочек в животе». Эти действия расслабляли, даже заставляли ненадолго забыться. Чуя с удивлением отмечал, что всё напряжение исчезает, остаётся лишь самый его минимум. — Ого, как долго ты терпел! — Дазай покачал головой. Но вдруг задумчивость сменилась какой-то коварностью, и вот его губы коснулись стёртых на тренировках «казанков». Накахара вспыхнул и поспешил убрать руки за спину. Однако не сдержался и впервые поднял хоть на кого-то голос. Ух, как он тогда ругался! А этот идиот ещё и смеялся над всем и сразу! Чуя смеётся воспоминаниям, вслух произносит те ругательства и через пару минут забывается в истерике. Смех и слёзы меняются местами со скоростью хороших лет: а как же прекрасно всё тогда было! Да — ругались, да — дрались, да — соперничали, но это было и д е а л ь н о. — Ты уверен, что стоит? — Конечно! Давай попробуем! Так случился первый угон. — Не думаю, что это хорошая идея… — Что же ты, Чуя, боишься? — Дурак! Конечно же нет! Первый поджог. Каждый раз всё придумывал Дазай, делали оба Чуя, но получал Осаму, лично перетягивая всю вину на себя. Они были идеальными напарниками, понимающими друг друга без слов, жестов или мыслей. Они ч у в с т в о в а л и друг друга и жили в одном ритме. Дуэта лучше невозможно было даже представить. Возможно, именно тогда Чуя понял, что Осаму для него — куда больше, чем друг или напарник. Но ведь это неправильно? Пришлось забросить в дальний-дальний ящик и вспоминать лишь в одиночестве. — Как же он меня раздражает! — болезненно стонет Накахара, выгибаясь в спине и оборачиваясь на бок. Он крутит в руке бокал, на дне которого плещутся остатки вина из первой бутылки. — Надо налить ещё. Задумки всегда нужно воплощать в реальность, а потому он поднимается, пьяно шатаясь, удобнее усаживается и с трудом открывает бутылку. — Что же, самое время начать отмечать твой уход из моей жизни, чёр-р-ртов Ос-с-ик! -аму! — «длинная» запинающаяся речь была часто прерываема иканием Накахары, но тот продолжал тихо возмущаться, поминая Дазая не самыми лучшими словами. — Как думаешь, почему нас ненавидят? — Ты же и сам знаешь ответ, Чуя. Мы не такие, как нужно, мы отличаемся силой, мышлением, возрастом и внешностью. Ты рыжий, а я порезанный. — А зачем ты это делаешь? Почему так сильно хочешь умереть? — А зачем жить? Он всегда мечтал лишь о том, как бы безболезненнее покинуть этот чёртов грешный мир. Каждая попытка, более-менее увенчанная успехом, глухой болью отдавалась в сердце рыжего мафиози. А если однажды получилось бы? — Почему ты, наконец, не снимешь бинты с лица? Врач ведь говорил, что уже можно. — Ах, вот ты о чём всё время говоришь, — несмотря на то, что говорилось дальше, он всё равно улыбался. — Просто я опять пытался умереть и снова неудачно! Ну ничего, в следующий раз обязательно получится! Потом им было уже восемнадцать: прекрасный возраст, множество возможностей и перспектив. Но Накахара продолжал вылавливать напарника из самых разнообразных рек, канав и канализаций Йокогамы, потом отчитывать, бить и тащить на следующее задание. Ведь «двойной чёрный» не может состоять из одного человека? — Ты меня раздражаешь, бесишь, убиваешь, чёртов дурак! Да что б ты сдох наконец в той чёртовой реке! Чуя кричит, зная, что его голос не достигнет адресата. Но всё лучше, чем молчать. Он так и будет каждый год брать выходной и отмечать тот день. К сожалению, не всегда с бутылкой восемьдесят девятого года, зато с двумя другими. — А я то думал, что ты из-за меня же и плакал несколько минут назад. Этот голос он узнает из тысячи, даже если все они будут хором кричать. Чуя медленно поднимается и не спешит обернуться. Только этого ему, что ли, не хватает? — Как ты сюда попал? — Я предупредил персонал, что уйду дня на два из-за работы. Справился раньше, прихожу, а тут ты. — И давно ты здесь? — Минут десять. Мафиози молчит и кусает губы. Щёки красные от алкоголя, нервов и смущения: никто не должен был этого услышать. А тем более причина всех страданий. Но он поворачивается и смело смотрит врагу в глаза. Ждёт упрёка, смеха, надменности, но никак не той лёгкой улыбки из детства. Замирает от удивления и роняет бокал на пол. — Чуя! Это же было последнее, зачем ты так со мной! Я тоже хотел попробовать, что же ты тут лакаешь с таким удовольствием! — Дазай всплескивает руками и начинает что-то говорить, хватаясь за лицо. Накахара из всего этого монолога не понимает ничего и тихо вздыхает. — Хорошо. Я уйду. И куплю тебе бутылку вина в качестве извинения. Прости. А сам опускает взгляд и с огромным трудом сдерживается от какой-нибудь очередной глупости, о которой будет жалеть до конца своей жизни. — Не за что извиняться. И не нужно мне твоё вино. Чуя не успевает ни осознать что-то, ни испугаться или оторопеть, ни нормально среагировать: он уже в объятьях старого друга, прижимаемый к чужому телу и такой… жалкий. — Отпусти, идиот! Жить надоело?! Да я тебя сейчас!.. Но не успевает ничего сделать, грубо прерываемый поцелуем. Дазай словно спешит, делает всё слишком «жарко», не аккуратно и резко. Он накрывает чужие губы своими, касается влажным языком, причмокивает и прикусывает, не даёт и секунды на вдох. — Вино и правда было вкусным. Губы Накахары нещадно жжёт, он часто их облизывает и касается пальцами, ощущая на них и кончике языка привкус кожи со своих перчаток. У их губ нет некого поэтичного вкуса, вроде шоколада и мандаринов или вишни и яблока. Есть только жжение, странная страсть и жар. Хочется открыть окно, выпрыгнуть, раздеться, развалиться на кровати и не вставать как можно дольше — настолько жарко стало в комнате. — Ты совершенно не следишь за собой и руками! Чуя так и не может отрезветь и смотрит на бывшего напарника без грамма понимания в голубых глазах. Что к чему? Какого чёрта? Вместо ответа на этот немой вопрос Осаму без лишних слов кладёт чужие руки на свои ладони и смотрит сверху на перчатки, словно так можно увидеть и то, что творится под ними. Он наклоняется, касается открытой кожи губами, сначала на одной руке, потом на второй. Из-под длинной чёлки Дазая Чуя видит, что тот улыбается, буквально светится от радости и коварства, сверлит взглядом. От этого становится неуютно, а складывающийся интимный процесс катится в никуда. Осаму цепляет правую перчатку губами и медленно стягивает с тонкого запястья. Накахара молчит и иногда хрипло выдыхает, не переставая удивлённо моргать. С чего вдруг этот суицидник так себя ведёт? В чём смысл? Что ему опять нужно? Влажный язык проходит между пальцев, щекочет нежную кожу ладони и плавно скользит вверх, ближе к внутренней стороне локтя. Губы смыкаются, целуют, прикусывают, горячее дыхание жжёт и нежит. Чуя не может сдержать сдавленный вздох, когда чужая рука ложится на выпирающий через штаны бугорок и надавливает. Морщится, трясётся, ёрзает. Снова он выглядит слабым, неспособным что-либо сделать, противостоять. Дазай горячо выдыхает на шею и улыбается, словно мартовский кот, когда Накахара вздрагивает от неожиданности и мурашек. Он хочет продолжить начатое, наваливается, трётся кончиком носа и шепчет что-то невнятное, как в бреду. Шлепок. Обескураженный Осаму откидывается назад и быстро хватается за щёку, которую сейчас щипет и жжёт. А если, чёрт возьми, синяк останется?! — Прекрати! — окончательно раскрасневшийся Чуя собирает остатки разума в кулак и встаёт. Поправляет одежду, волосы, нервно дёргает жилетку и скрещивает руки на груди. — Что на этот раз?! — Тебе не понравилось, Чуя? — вместо ответа интересуется Дазай, растягивая имя собеседника. — Я могу сделать и по-другому... — Опять грибов обожрался?! Дай мне уйти или вали сам! — голос совсем сорвался на крик. Это больно. Опять. — Я абсолютно серьёзен, Чуя, — прежняя ухмылка сошла на нет, в глазах спокойствие и уверенность. Как же раздражает, что опять он главный! Накахара его не слушает, смотрит в пол, закрыв лицо руками. Нельзя. — Маленький мой, — тянет он, медленно подбираясь ближе. — Всё хорошо? Бровь нервно дёргается, слёзы уходят на какой-то задний план, давая волю главному пороку: гневу. Накахара вспыхивает от злости, замахивается, бьёт, промахивается. Даже не так — он оказывается пойман. Чужие руки сжимают его собственную, шершавые губы целуют тыльную сторону ладони, а потом Дазай резко притягивает бывшего напарника к себе и крепко обнимает. — Я правда скучал по тебе, Чуя. — Заткнись, дурак. Рыжий молча плачет, слёзы впитывает чужая жилетка, а всхлипы останавливает нехватка кислорода и нежелание опозориться перед этим... идиотом. Они обнимаются около пятнадцати минут и, кажется, не хотят разойтись: тепло, удобно, мягко; зачем что-то ещё? Дазай, окончательно успокаиваемый тихим дыханием Чуи, вздрагивает, когда чувствует цепляющие кожу зубы на своей шее, а после влажный шершавый язык, нагло шекочущий. — Чуя?.. — Заткнись. Рыжий толкает партнёра ближе к стене и медленно забирается ему на колени, обхватывая своими, и какое-то время возится, устраиваясь удобнее. Осаму коленом чувствует чужой стояк, улавливает сокращения мышц, предчувствующих продолжение. Худые пальчики скользят по шее и одежде, избавляя тело от последнего препятствия. Нижнее белье и рубашка, вместе с бинтами, идут Дазаю, и снимать их желания нет никакого. Тот, в свою очередь, властно улыбается, иногда выгибаясь для удобства — своего, конечно же. Чуя наклоняется, проводит носом по торсу напарника и продвигается вверх, попутно прикладываясь. Он пытается доминировать и Дазая это не устраивает. Он напрягается, что заметно по дёрнувшимся мышцам, приподнимается на локтях и спешит поцеловать. Накахара ведётся на уловку и вскоре жалеет о такой оплошности: «неполноценный» уже обхватывает его и, перекатываясь в обнимку, валит под себя. Рыжий делает вид, что сдаётся, откидывает руки в стороны и томно выдыхает, вздрагивая от прикосновения к бедру. Осаму действует быстро, резко, страстно и даже как-то «зверски». За несколько секунд партнёр остаётся под ним лишь в белой, почти прозрачной рубашке и неизменном чокере. Обнажённый, румяный, запыхавшийся, яркие локоны разбросаны по подушке, а губы приоткрываются с шумным выдохом. — Чуя! — только и успевает выкрикнуть Дазай и вот он снова смотрит на ухмыляющегося мужчину снизу-вверх. Второй сползает с торса вниз и запоздало понимает свою ошибку: сел на чужой член и инстинктивно сжался, вызывая у Осаму дрожь по всему телу и порывы сжать кожу его ягодиц до синяков. — Тебе будет больновато, — с усмешкой сообщает он и вновь приподнимается на локтях. — Отвали. Ещё пара глупых советов и шуток.       В ответ злостное цыканье и закатывание глаз. Чуе хочется как минимум сплюнуть от злости и, желательно, Дазаю в лицо, но он лишь медлит с освобождением того от трусов и, наконец с этим справившись, шарится вокруг в поисках презерватива. — Со смазкой? — длинные ресницы хлопают друг о друга. — Всё-таки боишься, что будет больно, м, солнышко? — Сейчас уже подумываю о том, чтобы заткнуть тебя этим же презервативом, сковать цепями и выкинуть в холл, словно так и было. Доволен? — Более чем. Продолжай, продолжай. А я посмотрю. Резинка резко хлопает, грубо обхватывая член по диаметру. Чуя произносит наигранное «упс, не удержал» и довольно ухмыляется под болезненные стоны детектива. — Прошло? — Чу-у-у-уя! Я оттрахаю тебя так, что на задницу приземлиться не сможешь! Идиот! Дверь скрипит, захлопывается, а шаги за ней скоропостижно удаляются и становятся тише. У Дазая желание слиться с простынью и вжаться в неё появилось ещё до того, как Накахара повернулся к нему со зверским оскалом. А сейчас хочется воплотить это в реальность. — Ты даже не удосужился закрыть дверь?! Давно ли зубы по полу собирал, трупа кусок?! Шлепок по внутренней стороне бедра — это больно. Дазай никогда не хотел проверять, — правда ли? — но выбирать не пришлось. Несколько минут они неловко молчат, прерываясь на злостные возгласы Чуи. Но он устаёт ждать чего-либо и приподнимается, выгибаясь в спине. Очень хочется наказать и поиздеваться. Но как, если позицию «верхнего» он не займёт чисто из принципа? Ответ приходит сам. Несколько движений — и вот Дазай связан за запястья своими же бинтами. Этого, конечно, мало, но на первое время сойдёт. Накахара молча заставляет Осаму занять полусидячее положение и раздвинуть ноги. Вид у обоих самый раскрепощенный из возможных, но какая разница? Иногда на заданиях было и похуже. Рыжий действует медленно: спешить некуда. Слегка оглаживает сам себя, ёрзает на месте и садится, поставив ноги на стопы. Вроде бы всё ничего и вид Дазаю открывается очень даже хороший. Но осознание того, что прикоснуться ему не дадут, как минимум сейчас, — не самое лучшее, что можно представить. Мафиози облизывает свои пальцы, со всевозможным отстранением следит за чужой реакцией и остаётся довольным: это работает. Продолжает вести себя так, словно он тут один, сам с собой и больше ничего и никого. Теперь уже влажные пальцы быстро скользят в видимый проход и весь вид закрывается ладонью. Дазай недовольно щурится и лишь сейчас осознаёт, что Чуя всё это время дрожит от страха и неудобства. И это его прокол, лишь усугубивший ситуацию. — И давно у тебя никого не было? — метод вдох-выдох тут бессилен: он всё равно не сдерживается и резко рвёт бинты, сцепляющие руки. Болезненные ощущения после такой неожиданной перетяжки ноют, приходится переходить в наступление и отвлекаться на причину всех страданий. — Чего?! — мафиози вспыхивает и вновь зло скалится, прекращая ласки. Ему не дали третий раз за это время и помешали сейчас. Уже надоедает. — Ты же весь дрожишь, Чуя. Позволь помочь тебе. Он срывается вперёд, хватает за плечи и тянет на себя. Накахара не выдерживает и падает сверху, тихо постанывая. « — Прекрати! » — требует заорать сознание, ещё не вышедшее из строя, но с губ лишь срывается болезненное шипение: наверное, из-за отсутствия смазки так неприятно. Рыжий лежит сверху и вздрагивает каждый раз, когда чужие пальцы делают новое движение. — Дазай, — шипит он, сжимая плечо партнёра до побелевших костяшек. — Б-больно! — Конфетку хочешь? — шепчет на ухо, после проводя по нему языком. — Я тебе сейчас такую конфетку устрою! — Ах, точно, я ведь обещал выдрать тебя хорошенько. Подожди чуть-чуть. Всё-таки, порвать тебе всё не хочется. Накахара замирает и даже забывает как дышать. Не то что бы он боялся до мурашек по пояснице, остановки дыхания и учащения сердцебиения, но... но так и есть, чёрт возьми! — Дазай?.. — У тебя две минуты, чтобы сделать задуманное, а потом я займусь тобой сам. Или сдашься, немного смягчая наказание? — и вновь эта противная властная ухмылка. — Ещё посмотрим, — сдаваться Чуя не намерен. С тихим хрипом, не без труда, он заставляет себя подняться, убрать руки Осаму в стороны и сползти на уровень его бёдер. Теперь будущие приключения для своей задницы он чувствует во всех смыслах. Но отступать ведь поздно?.. Рыжий елозит и покачивается, невольно раздразнивая Осаму, пытается сесть удобнее, но лишь вгоняет сам себя в краску. Дазай усмехается и наблюдает за этими смешными попытками сделать что-то самостоятельно и попытаться доминировать. — Что же, мне не стоит ждать пощады? — голос получается частично схож с тем комичным, что был при той встрече. Дазай смеётся, а Чуя медленно закипает от злости. — Сейчас огребёшь у меня, чёртов суицидальный маньяк! Теперь Дазай смеётся, накрыв лицо рукой. Накахара делает что угодно, лишь бы не то, что надо сейчас. — Время вышло. Мне надоело. Получается слишком строго, резко и грубо, но не это главное. С тихим «ой» Чуя вновь оказывается снизу, на этот раз вжимаемый в кровать и обхваченный чужими ногами. Осаму наклоняется, медленно вдыхая, — ему нравится запах Накахары. Он кладёт ладони на резко выступающие подвздошные кости и медленно поднимается ими вверх, до плеч. Проводит кончиком носа вверх от пупка, целует там, где успевает, чуть облизывает кадык и в следующий момент кратко и часто касается влажных губ — вроде бы и целует, но прикосновения столь неуловимы, что Чуя уже сам пытается дёрнуть головой, чтобы, наконец, получить нормальный поцелуй. Но его держат за плечи и не позволяют сделать ничего лишнего. — Даза-а-ай, — скулит мафиози, толкаясь бёдрами, — Хватит... Осаму прекращает целовать красные горячие уши рыжего и выпрямляется, тихо похрустывая затёкшим позвоночником. Он скользит руками по пледу под поясницу Чуи и дёргает его на свои колени. — Будь хорошим мальчиком, раздвинь ножки, — шепчет он, прикладывая ладони на внутренние стороны бёдер Накахары. Тот вспыхивает и наоборот зажимается, ещё и пытаясь прикрыться. На это Дазай закатывает глаза и справляется сам, поначалу удерживая крепко, но после ослабляя «хватку». Он пошло улыбается и медленно проходит пальцем вдоль промежности, чуть надавив где-то посередине. Чуя прогибается, чувствуя дискомфорт, пытается сдвинуть ноги. Осаму на время бросает эту идею и прикладывается сверху, опираясь на локти. Чуе неудобно, но он терпит, обхватив ногами спину партнёра, и задыхается от смущения, когда их члены соприкасаются. «Неполноценный» облизывает губы и прикасается влажным розовым языком к бледной коже, пересчитывая рёбра поднимается до соска и уделяет ему внимание. Накахара настолько увлечён прочими ласками, что не обращает внимания на один пальчик, медленно продвигающийся к заветной цели. Он понимает это лишь на втором, когда внутри него пальцы расходятся в разные стороны, видимо растягивая. Чуя скулит от неприятного ощущения и дёргается, причиняя себе лишь больше боли. Дазаю приходится встать с кровати, оставляя вздыхающего успокоиться, и начать голышом бегать по комнате, в поисках одного из своих чемоданов. — Нашёл. Чу-у-уя, я нашёл эту заветную баночку-у-у!² Дальше всё происходит быстро и даже комично: Дазай не жалеет смазки, из-за чего Чуя морщится, извивается и трясётся от холода: капли оказались на животе, бёдрах и даже губах. Чуя стонет и иногда визжит уже во время растяжки — Дазаю страшно двигаться дальше. Чуя хочет больше — Дазаю срывает крышу, когда Накахара просит об этом минетом. Он обхватывает член губами, не касаясь, и постепенными спиралеобразными движениями выводит на головке эти незамысловатые узоры. В рот не берёт — лишь дразнит, играясь язычком. Осаму запускает пальцы ему в волосы, перебирая рыжие локоны, и аккуратно надавливает, настойчиво требуя большего. За это Чуя слегка прикусывает его достоинство и вновь ложится на спину, уже более менее спокойно (но всё ещё изрядно нервничая и потрясываясь, как при лихорадке) раздвигая ножки. «Неполноценному» остаётся лишь руками взмахивать от возмущения и удивления. Первые движение плавные и аккуратные, чтобы ничего не повредить, дать привыкнуть и не принести болезненных ощущений. Чуя морщится и закусывает ребро ладони, чтобы не вскрикнуть: не смотря на подготовку это всё равно не очень приятно. Осаму любезно подставляет зубкам рыжего свой палец и шипит, когда его «от любви большой» хорошенько прикусывают. Он в ответ на это делает первый грубый толчок и с довольной физиономией «ну и кто тут выиграл?» свободной рукой подхватывает Чую, выдвигая комментарий про прекрасную упругую попку. Чуя громко стонет, извивается, двигается навстречу и языком играется с тем самым травмированным пальцем — извиняется. Дазай с довольной ухмылкой вынуждает Накахару перевернуться на живот и здесь начинает наращивать темп, грубее вбиваясь в податливое тело — нежностей этому несносному рыжему хватит, да и обещал же! Снова на спине и вот — фееричное окончание под обоюдные стоны. Вокруг причитают, в соседние стены стучат, сверху топают, а два счастливых идиота лежат в обнимку и им глубоко фиолетово на то, что будет утром и как они это объяснят. — Ты мне должен, — усмехается Осаму, ероша носом рыжие волосы. — Чего?.. А! Наивный какой! — Ну Чу-у-уя! Я ведь сделал как ты хочешь! — Я подумаю. Накахара закидывает ногу на Осаму и горячо выдыхает ему в подмышку, устраиваясь под бок, как маленький рыжий котёнок. — Ты отвратителен, Чуя! Как так можно?! Отвратителен отвратителен отвратителен отвратителен отвратителен отвратителен отвратителен отвратителен... Чуя улыбается прошлому и настоящему. — Ты тоже, Дазай. Дазай удивляется такой спокойной реакции: он ждал в ответ истерики и криков. Так просто Осаму сдаваться не хочет. — Чуя... Я зараж... — Прекрасно! Несколько минут тишины и брюнет повторяет попытку: — Надо мной проводили опыты. Я могу оплодотворять даже мужчин. Презерватив то порвался. Ты станешь отцом! Прости!.. — Ничего страшного. Тогда он использует последний (на сегодня?) метод. Единственный «резервный», на тот случай, если он окажется в тупике: — Накахара Чуя, я люблю тебя! — и специально улыбается, как можно саркастичнее. Но Чуя чувствует его сердцебиение. Чуя знает, что это не шутка. — Я тоже люблю тебя, Дазай Осаму, — говорит в том же тоне, так же усмехается. Но делает другое — подтягивается выше, проклиная всю жизнь за свой рост, и мягко целует. Кратко, обжигающе, завораживающе. Отвратительно прекрасно.