первый вдох

«…Когда-то очень давно, когда свет звёзд ещё не доходил до нашей планеты, когда стихии рвались в наш мир вместе со всем злом, тихо дожидавшемся своего часа. Когда-то, когда люди ещё не пришли в эти земли, когда по траве не ступали тысячи и тысячи ног тех, кто пытался отсрочить свою гибель, как будто они понимали ценность дарованной им жизни. Появились Они. Высшие существа с необычайно огромными знаниями и возможностями. Они ходили по миру и сплачивали людей, наблюдали за рождением цивилизаций и за их гибелью. Кто-то тихо говорил, что Они были всегда, ещё до рождения всего живого. Что Они помогали духам, а те продлевали им жизнь и сохраняли их красоту. Они были великими. Они повелевали стихиями и могли попадать в другие миры, оставляя своё тело своим хранителям. Они появились внезапно. Так же внезапно, как яркие вспышки на небе, после которых небо кричало множеством ударов бубна в руках шамана. На них почти не было одежды и драгоценностей, хотя люди берегли их и старались обеспечить всем, чем только можно. Люди боролись за свою жизнь и верили, что тихие песни по ночам доказывали другим мирам, что человечество достойно иметь этот дар, достойно его отбирать и дарить. И шаманы спускались под землю, унося с собой огонь и веру. И возвращались Они спустя недели с чашами, доверху наполненными кровью. Никто не знал, чья эта кровь, но спросить никто не решался, позволяя себе только наблюдать за тем, как Они выбирают своих последователей. Люди жадно смотрели, проникали туда, где им быть не следовало и жаждали. Жадные глаза их часто нарушали таинство обрядов, и те, на чьих лицах засыхала кровь, корочкой стягивала кожу, щипала веки и давала великую силу, погибали от этой силы. Потому что желание других обладать секретами было слишком велико. Желание их наполнялось злом, которое обрушивалось на головы всему поколению этого человека, что не побоялся отдать всех ради короткой жизни с самыми великими знаниями. Отдать злым духам, давно подготавливающим второе нападение на мир людей. И если этот мир падёт, то уже ничего нельзя будет спасти…» Его хижина стояла в самом центре города, рядом с огромным дворцом, который был скорее святилищем, чем местом для правителя. Дворец этот построили так давно, что никто не помнил, когда и зачем. В нём жили предки каждого человека, проживающего в городе. Если человек уходил, то Дом покидали и духи, унося с собой знания и воспоминания, которые так сильно нравились тем, кто мог коснуться другого мира кончиками пальцев. В его доме пахло травами, цветами и чем-то очень родным. Говорят, для каждого человека этот запах был своим, но он не знал - правда, мог с уверенностью сказать, что пахло кожей. Именно той, из которой его отец делал разнообразные поделки и продавал на рынке, возвращаясь домой с какой-нибудь сладостью для сына. А ещё в доме был дым. Много-много большого, тягучего и непрозрачного покрывала, скрывающего мир духов и открывающего этот мир для тех, кто смог научиться делать это. Вошедший замер на пороге и задвинул за собой связку палок, чтобы не дать драгоценному дыму улизнуть и рассердить того, кто тихо мычал, рисуя причудливые фигуры перед собой. Он не мог различить, кого именно предсказывал шаман и кому, поэтому молча стоял и заворожённо наблюдал, покрепче прижав что-то к груди. Это был мальчишка, который не побоялся своего статуса и возраста, а ещё знания, которое он может сегодня получить. Раньше мама рассказывала ему причудливые истории о Высших и их путешествиях по мирам. Она рисовала картинки, крохотные, но очень красивые. И люди ценили её талант изображать то, чего они сами никогда не видели, да и сама женщина тоже. «Руки делают всё сами, мне нужно лишь мастерить краски». Истории были такими живыми и настоящими, что он впервые понял, каково это, увидеть что-то, чего быть не должно. И это ощущение запомнилось ему, крепко засело в памяти, до сих пор вышибая воздух из лёгких, когда он закрывал глаза и представлял несколько Лун. Огромных, на всё небо, и очень ярких. Лишь иногда их закрывали тучи, и в те ночи были дожди. Самые прекрасные дожди во всём мире, потому что капли светились так же, как и эти луны. После этой истории он видел сны, где сам стоял в огромном поле с задранной вверх головой, позволяя лучам трогать его голые плечи и изучать тонкие ноги. Всё ощущалось так, будто он сам стоял там. Трава щекотала пятки, пока мальчик бежал и смеялся, ловя руками эти лучи и не позволяя окутать себя ласковым светом. А потом в эти сны пришли облака. Не такие, какие он видел с верхушки дерева возле его дома. Те были скорее неприятными, чем красивыми. Он смотрел на них, на то, как осторожно они поглощают лучи, как будто спрашивая разрешение у Лун. И те разрешали, закрывали свои глаза и замирали. И небо начинало плакать. И в этот момент он поверил. Действительно поверил в чудо, о котором молчит каждый взрослый и хочет узнать ребёнок. Капли были крупными и мелкими, летели так, как им хотелось, но все как одна, были детьми Лун. Они разбивались о землю, о кожу мальчика, путались в его волосах и падали на язык, соскальзывая внутрь. Они несли счастье и успокоение тому, кто стоял под ними и задирал руки вверх, надеясь, что однажды он сможет привести сюда и маму. Тихий треск вырвал его из воспоминания, и мальчик дрогнул, замечая два почти белых глаза, внимательно смотрящих на него из середины комнаты. Дым успел рассеяться, или на него что-то повлияло, хотелось спросить, но было страшно, поэтому он молчал. Ждал, пока глаза налюбуются и скользнут дальше, давая дыму вновь овладеть своим пространством. Так и произошло. А он всё стоял и думал о том, что глаза были точно такого же цвета, что и капли в его сне. Мысли носились по хижине, потому что помнили её реальные размеры. Они путались меж собой, сносили вещи и пугали ещё кого-то, кто тихо наблюдал из другого угла. Шаману не нравились эти мысли, потому что они пытались ограничить мир внутри домика, который был отдельным островком в целой вселенной. А мысли всё бились о стены и толкали их, пытаясь раздвинуть их и посмотреть, что же там внутри. И тогда шаман позволил им увидеть. * * * * - Он вернулся! Вернулся! А вы говорили, что этот слишком слабый! Мальчишки носились между деревьев, иногда пропадая из вида, но вскоре вновь появляясь, с новыми криками и смехом. Они разносили радостную весть до тех, кто ещё не узнал и не почувствовал это. Вернулся Шаман. Вернулся из долгого похода. Он ушёл на закате перед первым снегом, идя на огромный риск, потому что близились холода, и нужно было задабривать духов, чтобы те оберегали их долгими зимними ночами, иногда затягивающимися на многие дни. Но куда важнее было спасти людей, которые захлёбывались в злости и ярости. Нельзя было допустить повторения той бойни, нельзя допустить того, чтобы баланс вновь нарушился. Шаман хромал, придерживая рукой бок, проливая на землю свою кровь. Тёмную, горячую, живую. Его не трогали, и он шёл сам, пока к нему не подбежал мужчина и не дал опереться о себя. Люди уже давно поняли, что скоро на лице этого воина будут разливаться кроваво-красным узоры. Поняли и решили, что лучше не мешать давно спланированным событиям. Черепушки на груди раненного легко бились друг о друга, пока их обладатель закрывал глаза и что-то тихо бормотал про близкое начало новой эры. Воин же шипел и уже почти бежал к хижине, сбрасывая с себя ленты тягучих слов шамана. Было проще не замечать его связи со всем миром, было проще просто делать вид, что это всё нужно только для того, чтобы люди держались вместе и не воевали. Бежать было сложно, потому что приходилось держать и чашу, до краёв заполненную кровью. Когда-то давно ему хотелось узнать, чья она, но потом это как будто замялось и стало чем-то обыденным. Чем-то, чего ты не замечаешь и к чему привыкаешь. Время шло, время бежало быстрее обычного, сковывая этот мир цепями. А он всё рвал их, занося Шамана в дом и ставя кровь на край стола. Теперь время стало чем-то неуловимым. Он его не ощущал, но видел, с какой силой кровь бьёт из рваной раны на боку. И ему пришлось действовать самому. Уложить Его на стол, достать всю чистую ткань, которая только хранилась в доме. Найти воду и начать промывать рану, отбрасывая ненужные мысли в сторону. В детстве ему сказали, что можно даже остановить время, если только очень сильно этого пожелать. И он желал, закрывая глаза и скользя пальцами в огромный разрез. Время ускользнуло, тонкой дымкой повисая в воздухе и останавливая мир вокруг. «…Где-то совсем рядом кричал человек, он молил о пощаде, но некому было его услышать. Вокруг было лишь стадо обезумевших животных, что с дикой яростью разрывали друг другу глотки. Никто не смотрел назад, не считал потери и не желал вести переговоры. Две веры столкнулись, бурей обрушиваясь на мир вокруг. Земля чернела, стаптывалась и захлёбывалась кровью, а лязг мечей не прекращался. Когда на земле был один Главный, его слушали и почитали. Когда появлялся кто-то ещё, его давили. Но если этот кто-то мог ухватиться за одну мысль любого человека, за одно его сомнение, то мир был обречён. Сильные никогда не воевали наравне с теми, кто отдавал свои жизни в этой битве. Сильные сидели у себя и наблюдали через людей, когда их не осталось, они перемещались в животных, случайно попадавших туда. Когда и они погибали, задавленные яростью и жаждой смерти ближнего, Сильные закрывали глаза и ждали итога, приходя в самом конце, чтобы забрать души. Он с самого начала нарушил правило. С самого начала он сжал в руках оружие, давая рукам ощутить тяжесть металла и той силы, что в нём заточена. Он был ярким пятном, которое исчезло ровно в тот миг, когда две стаи схлестнулись, не в силах оттягивать конец. Он испарился, впервые понимая, в чём состоит вся суть мира. В тех, кто его населяет, в тех, кто строит и развивается, кто учится и отадёт. В людях. И сейчас эти люди боролись. Не за свои жизни, не за землю или урожай. Они боролись за веру и за тех, кто их вёл. И шаман видел своих воинов, видел то, как они смотрели на него перед битвой, не в силах поверить, что сегодня Он с ними. Он пел песни ночью, закрывая глаза и умоляя небо принять каждого, кто бы отдал себя во имя чего-то очень важного. И он выдыхал, когда ловил на себе взгляд, переполненный всеми звёздами и вселенными, которые только могли уместиться в его теле, которое тот сам держал, чтобы не выпустить, чтобы больше не бояться и не думать о том, о чём думать не нужно. И Он вскрывал эти засовы, уходя во тьму, чтобы на следующий день увидеть, как первый снег будет падать в огромные кровавые лужи. Чтобы улавливать каждый выдох, каждый удар сердца. Чтобы оборачиваться на самый громкий вопль и замирать, вновь замечая эти глаза. Чтобы наконец-то понимать и останавливать мир, лишь на пару мгновений, чтобы запомнить, как ярость в глазах превращалась в любовь…» Пальцы щипало от белой желеобразной мази, которую приходилось втирать в разрез, в самую глубокую часть, боясь даже подумать о том, какую боль испытывает шаман, что наконец-то успокоился и замер, лишь изредка шумно вдыхая. Было неудобно латать не себя, но он честно старался, периодически закрывая глаза и впервые позволяя себе нырнуть в чужой мир. В мир, который ему подарили когда-то очень давно, но о котором он молчал. Он хотел найти Его, хотел нагнать шамана в полёте, перехватить и громко закричать его имя. Вот только Он решил найти его сам, неожиданно перехватывая запястье и утаскивая в пустоту. Он слышал своё имя, его шептали голоса. Всё громче и громче, пока не перешли на крик и в итоге не замолкли. Пока яркая кровь не пролилась на него, заливая глаза и не давая увидеть место, где он оказался. Но потом красная пелена отступила и дала ему вдохнуть. Воина забросило в огромную пустыню с белоснежным песком, на котором тихо играли отблески солнца, наслаждаясь долгожданной тишиной, когда гармония наконец наступала, и уже не было людей. Он уже был тут раньше, но никак не мог вспомнить, когда. Лишь стоял и смотрел на небо, перебирая воспоминания, свалившиеся в огромную кучу. Как оказалось, его мирок не смог держаться в новых условиях, когда властью был Он. Когда мужчина шагнул вперёд, то заметил наливающиеся краской следы, ведущие к пещере и быстро исчезающие в лунном свете. Он понял, куда ему нужно идти, но всё равно стоял на месте, боясь сделать шаг и увидеть за собой кровавый след. «Мёртвая долина». Об этом месте слагают легенды, трепетно оберегая истории шаманов о великих битвах на этой земле. Когда-то давным-давно это было огромное поле. Океан цветов, бушующий на ветру, но ласково оберегающий тех, кто прятался в его волнах. В легендах цвета были как настоящие, запахи передавались через слова, проскальзывая из личных ощущений человека. Но никто из рассказчиков никогда не говорил, почему началась жуткая бойня, уничтожившая баланс сил и хрупкую гармонию, которую выстраивали поколениями шаманы. Травы, злаки и цветы исчезли. Их место заняла высушенная земля, погребённая под слоем пепла. Землю эту затопила кровь, и та приняла её, жадно впитывая и навсегда меняя это место. И налилась земля алым, и сокрыли её от чужих глаз шаманы, чтобы больше никто не мог ступить на неё со злыми намерениями. И видели эту землю только раз в жизни, перед самым концом, когда отдавали свою жизнь небу. И Широ понял это, бросившись к пещере, чтобы успеть нагнать умирающего шамана. Пальцы дрожали, но с силой прижимали раскалённый металл к коже. Ужасно пахло горелым мясом, и этот запах вырывал его из ведения, не давал спасти Ему жизнь. Это означало только то, что Кит умирал. По-настоящему умирал, не желая идти против судьбы. Время злорадно смеялось за спиной, царапая когтями кожу и напоминая о том, что сейчас оно как никогда реально, когда одна душа сливает два мира воедино. Широ сам нырнул в кошмар шамана, в его агонию и дикий ужас. И нашёл он Его в пещере, в той самой пещере, с этой ужасной чашей. Он черпал кровь и рисовал поверх чужих предсказаний. Торопился, боялся, что не успеет донести свою мысль до остатков Смотрящих и верящих. Воин Его не удивил, наоборот, как будто подтвердил какие-то догадки относительно себя и всего, что происходит. Шаман задрожал и крупным движением нарисовал дугу, трясущимися пальцами подрисовывая короткие отростки на ней. И когда Он развернулся к Широ, то тот понял без слов, что нужно делать. Через силу пришлось идти вперёд, садиться на колени и закрывать глаза. Пришлось держать себя так крепко, как он только мог, пока тонкие пальцы исчезали в порезе на боку. Он затягивался, но слишком медленно, чтобы успеть спасти жизнь. Они оба это понимали, поэтому старались молчать. И пальцы эти начинали рисовать на лице воина маску. Они обводили контур глаз, пока линии будто сами расходились узорами и полосами, спадая на веки и уползая к линии коротких волос. Пальцы были везде, на каждом кусочке его тела. Скользили по голым плечам, оставляя отпечатки львов, царапали бёдра и обнажали душу. Широ пытался понять, чьи руки были настоящими, пока не ощутил крупную дрожь, пробивающую те пальцы, что остановились на его сердце. Шаман боялся, боялся и воин. Потому что то, что будет дальше разломит их существо. И то, что делать с ним дальше, решают они прямо сейчас. И об этом знал тот, кто открыл мальчишке вселенную, пряча в распахнутой душе частичку власти над своей судьбой. Спрятал поглубже, чтобы случайные взгляды не наткнулись на неё. Чтобы Кит своими пальцами дотронулся до неё, понимая, что это. Чтобы сердце вдруг пропустило удар, чтобы они встретились глазами и увидели, что вся картина сложилась на ладони. Холодный металл упёрся в грудь, больно разрезая тонкую кожицу на недавней ране. В голове голос кричал «нельзя-нельзя-нельзя». Голос вопил на каждом вдохе и выдохе, на каждом ударе их сердец, пока сердце Шамана замедлялось, а пальцы наконец переставали дрожать. «Кит, прошу, я спасу тебя» Но Кит был против. Категорически против. На улице начиналась буря, разнося уставший песок и обнажая кровавую землю для звёзд. Те уже давно ждали, наконец освещая её, забирая умерших к себе. И Кит выдыхал, закрывая глаза и кожей ощущая первый снег. Тихий и аккуратный, нежно опускавшийся на землю и покрывавший её осторожными поцелуями, будто извиняясь за столь долгое отсутствие. Костлявые пальцы когтями впивались в Его сердце, а оно всё билось и билось, пытаясь не остановиться, пытаясь оттянуть конец хоть на пару мгновений. И Широ понял это, резко подаваясь вперёд и целуя побелевшие губы. Алая кровь полилась на Его руки, поглотила белоснежную кожу, обжигая и разрывая тонкие нити судьбы. Целовал он настойчиво, пробивая все стены и всю защиту, целовал глубоко, не требуя ответа, ставя точку лично для себя во всём этом. Потому что сейчас его жизнь ничего не значит по сравнению с жизнью того, кто должен спасти всю вселенную. Сейчас пальцы, резко обрывающие свои узоры, вырывали нож и начинали новый рисунок на них обоих. Потому что губы наливались краской, а глаза открывались. И он делал свой первый вздох. - Добро пожаловать домой.