Дневник

Виктор ведёт дневник. Не то, чтобы он записывал каждый свой шаг, как того требуется при ведении медицинского дневника. Он пишет только то, что не может вынести молча. Жалуется, делится полученными травмами, которые скрыл от всех, извиняется перед тренерами, не в силах извиниться вслух. В свои семнадцать лет он понял, что, на самом деле, доверять можно только себе и отражению в зеркале, остальным можно показывать либо маски, либо малую часть. Он носит дневник повсюду, сжимает пухлую тетрадку, обклеенную кусочками скотча, наклейками, вырезками из журналов. Его любят все и везде, но только не в школе. Дети вообще достаточно жестоки к тем, кто не похож на них. А к андрогинному, длинноволосому, кажущемуся замкнутым и высокомерным Виктору, они относятся с особенной жестокостью. Считается абсолютно нормальным, выкинуть его портфель в окно, измазать краской, мелом или чем-то липким стул, демонстративно перевернуть над его тарелкой солонку, высыпая в порцию Вити горку соли, оставляя и так недоедающего Никифорова без еды. Ему несколько раз склеивали волосы жвачкой, обрезали пряди, глумились над платиновыми волосами, как над сединой. Наверное, учителя должны были встать на его сторону, защищать его, но нет, они не упускали возможности сказать Виктору, что ходить парню с длинными волосами это мерзко, не стесняясь никого говорили, что фигурное катание — спорт только для девушек, а парни в обтягивающих тряпках это омерзительно и противоестественно. Во всей школе есть лишь один человек, который его хвалит, ставит в пример, который вступается за Никифорова, если видит, что над ним издеваются. Виктор любит физкультуру и действительно жалеет, что ей уделяется лишь три часа на неделе. На уроке Денис Сергеевич не позволяет над ним смеяться, оценивает по достоинствам, а не по внешности. Никифоров часто сидит в тренерской, оттирая форму или подклеивая разорванные тетради, но никогда не «стучит», считая это ниже своего достоинства. — Витя, ты нимбом потолок не царапаешь? — спросил Щербаков, распутывая длинные волосы Никифорова, пока тот искал что-то в сумке, с каждой секундой двигаясь все резче и краснея все сильнее. Он вытряхнул все учебники, сел на пол, раздвигая аккуратно обернутые в обложки, заклеенные бережной рукой книги и тетрадки. — Они украли мой дневник. — А что в нем было? — Денис Сергеевич присел рядом с ним, положил руку на плечо. — Все. От описания травм, способов перевязки и планов тренировок до моего отношения к классу, учителям и школе в целом! — он поднял голову, встречаясь с мужчиной взглядом. Щербаков вдруг отвел глаза, увидев что-то тёмное, злое, казалось бы, чуждое для этих якобы светящихся тёплой добротой глаз. Он вдруг понял, почему к Никифорову так относятся. Его не не любят, его боятся, и Виктор это знал. — Ты… Можешь оставить сумку здесь и пойти искать, а я… Запру зал и пойду за тобой, — Денис Сергеевич натянуто улыбнулся, а Виктор, сложив книги в сумку, вдруг резко выпрямился и чётко, даже жестоко произнёс. — Вы можете мне не лгать. Я думаю, что больше к вам не приду, Денис Сергеевич, спасибо за все. Никифоров ушёл, оставив Щербакова думать о том, что не так с Виктором и, что именно он увидел в его взгляде. Складывалось ощущение, что потеря дорогой вещи на несколько секунд заставила его потерять контроль и маска на это время спала. Щербаков подумал, что Никифоров играл не просто так. Удивительно, что Денис не заметил раньше этого взгляда. У Виктора слишком взрослые глаза для, подростка его лет, в них слишком много понимания происходящего. Даже взрослые люди не всегда обладают таким взглядом. Это стоило заметить гораздо раньше. Вздохнув, Денис направился к выходу, решив, что каким бы Виктор не был на самом деле, что бы он не думал, под всеми своими масками он хоть немного, но всё-таки доверял ему. Боясь представить, насколько Никифоров хороший актёр, Щербаков понял, что доверие Виктора дорогого стоит. Поэтому оставить его сейчас, будет по-настоящему предательством, Никифоров, возможно, совсем перестанет верить людям. Тихо прикрыв дверь, щелчок замка, которой разнесся по погруженной в вечерний сумрак школе, остановился, решая, куда идти в первую очередь. Виктор стоял за дверью кабинета, вслушиваясь, как чей-то издевательски-торжественный голос зачитывает строки из его дневника. Никифоров закатил глаза, думая о том, какое это клише: украсть чужой дневник и публично его читать, в надежде, найти что-нибудь достаточно пикантное и личное, чтобы пустить об этом сплетни. В его дневнике такого нет. — «Господи, что за дебилы меня окружают?» — дружный ржач. — Вы слышали? Мы дебилы! «Они действительно думают, что мне есть дело до их мнения? Отбросы с замашками а-ля шестёрки мафии, где в роли Дона выступает сам директор…» парни, может, ему за такие слова, того, темную? — одобрительный гул голосов. — А то на бумаге смотрите-ка какой смелый, а в шкалке молчит, корчит из себя хер пойми что! — Патлы ему повыдергать за такие слова! — Главное, Дини рядом не было, а то он походу, того, голубой, а то вона, как увивается, — мерзкое хихиканье. — За нашим ледяным принцем. — О! Слушайте! Слушайте дальше! — все замолкли. Виктор, стоя за дверью, медленно разминал руки и ноги, развязывал галстук. То, что он удачно избегает всех потасовок, не желая сталкиваться с идиотами, вовсе не значит, что он слабак. Фигурное катание — это далеко не только танцы на льду в блестящем шмотье. Ухмыльнувшись он вспомнил слова Якова: «Вы можете быть трижды героем, сотни раз чемпионом гран-при, но вы никогда не докажете тому, кто гоняет мячик по полю, что вы реально пахаете, что вы не баба, которой по ошибке достался член. Вы должны уметь за себя постоять. Не обязательно драться ежедневно, устраивая спарринги со всем, что передвигается на двух ногах, но поставить на место надо. Вы должны уметь размазать мозги по стенке и заставить проглотить язык.» Никифоров скинул сумку у порога, закатал рукава, которые могут замараться, если ему не отдадут тетрадь по-хорошему — А я до последнего был уверен, что ты божий одуванчик, — Денис Сергеевич вышел из тени, слегка улыбаясь, встал, оперевшись о стенку. — Могу помочь, если что, бить я, естественно, никого не буду, но шугануть легко, более того, учебный день закончился, внеклассная деятельность тоже, — он посмотрел на часы. — Видимо, они собрались в шесть вечера только для того, чтобы почитать твои шедевры. — Пх, спасибо, Денис Сергеевич, вы, как всегда, — он распахнул дверь и зашёл, закрывая её за собой. — Верните мою тетрадь, скоты, — от зашуганного пай-мальчика не осталось и следа. Лживая робость исчезла, а в голосе слышался брезгливый приказ. — Я с кем разговариваю? — Как ты нас назвал? — державший его дневник, спрыгнул с учительского стола и направился к нему, держа тетрадь двумя пальцами над головой. — Ты страх потерял? Что думаешь, ебаря нашёл, сразу крутым стал? — натянутый смех толпы подростков только для того, чтобы заполнить то молчание, которое образовалось, когда невысокий, приземистый парень, с одуловатым, покрытым следами от оспы лицом подошёл к Виктору, который был почти на полторы головы выше него и смотрел с таким пренебрежением, как смотрят на упавшего пьяницу. — Скоты, дебилы, выродки, тупые животные, мне продолжать? — руки расслабленны, он засунул их в карманы, поза настолько свободная, что, казалось бы, дунь и, Никифоров пошатнется. — Че ты сказал?! — парень бросил тетрадь на пол, видимо собираясь ударить Виктора, целясь в глаз, но получив кулаком по солнышку, захлебнувшись матами, согнулся. — Подними и дай мне мою тетрадь, — приказ короля. Холодный взгляд сверху вниз, как же долго он терпел. Парень разогнулся, снова бросился, за что Виктор встретил его кулаком по переносице. Лобынко осел на пол, держась за кровоточащий нос. Поднимать то, что уронил не он, Виктор был не намерен, смотрел на Лобынко со смесью жалости и издевательского сочувствия, садистски улыбаясь уголком бледных губ. Следил периферическим зрением за остальным классом. Всё-таки они ещё не настолько опустились и раз темную «официально» не назначили, действует дворовой закон: один на один, иначе зашквар. — Дай мне мою тетрадь, Олег, только прошу тебя, не запачкай её кровью, она мне очень нужна. — Да, чтоб я пидорасу… — договорить он не смог, Витя, держа руки в карманах, пнул его по боку, чуть ниже талии, заставляя упасть, сжимаясь от боли. — Тетрадь мне. На самом деле, после точного удара по почкам встать сложно, но Виктору было уже плевать. Он мстил за все те года, сколько над ним издевались, за все то, что капля за каплей переполняло его чашу терпения. — Что ты там шепчешь? — он не вынимая рук из карманов присел, сочувственно смотря на согнувшегося парня, с покрасневшим от боли лицом. Улыбнулся. — Щегол… Дай ему… Его чертову тетрадку… Он ваще псих… — ещё один удар на этот раз по позвоночнику и не очень сильный. — Если тут кто и психи, то это вы. Зачем было трогать то, что вам не принадлежит? — Виктор выпрямился, провожая взглядом немного тощего, рыжего, стриженного под ноль пять парня, который наклонился за тетрадкой, но вдруг резко выпрямился и кинулся на Никифорова. Несмотря на всю свою реакцию, Виктор, под одобрительные вопли, всё-таки пропустил скользящий удар по скуле. Но его удар, вполне вероятно, сломал Щеглу челюсть. — Подай мне тетрадь, птичка, — насмешливый голос. На следующий день к Виктору сначала никто не подходил, только шушукались за спиной, чем дико раздражали, а потом подошёл Лобынко, окруженный стайкой своих шестерок. — Это, Никифоров, ту ты, короче, без обид, ок? Ты нормальный мужик… Хоть и патлатый, как телка, — он коснулся лейклпластыря на носу. — И, это, ты чем занимаешься? — Виктор посмотрел на него, как на зверушку, а потом ответил. — Только фигурным катанием. — А кроме катания? — Олег скривился, словно одно упоминание об этом спорте было ему противно. — Я тебе вчера остатки мозгов выбил? Русского языка не понимаешь? Сказал же, только фигуркой. А удар мне тренер поставил, когда я сказал, что кроме катания ни чем не хочу заниматься. Яков бывший вэдэвэшник.