Его золото

Слепой приходит по ночам. Интуитивно и по-кошачьи ловко огибает оставленные на полу чашки (чувствуя, как ноздри щекочет горьковатый аромат — Табаки опять гадал на кофейной гуще), перепрыгивает громоздкие ботинки Лэри (мысленно ругнувшись: кто бросает обувь прямо посреди комнаты?), осторожно обходит задремавшего в углу Македонского. Одним бесшумным движением запрыгивает на кровать, перекатывается через заворчавшего сквозь сон Сфинкса, бесцеремонно распихивает в стороны Курильщика и Табаки острыми локтями. Несмотря на слепоту, он всегда угадывает, где среди всех этих тел, валяющихся в беспорядке, будто трупы после кровавой битвы, царственно возлежит Лорд. И всегда чувствует, если Лорда почему-то нет, если его эльфийское величество посещает клуб картежников или в гордом одиночестве мотается по лабиринту темных коридоров. Тогда Слепой тихо укладывается в середину кровати, оставив рядом с собой свободное место с краю, и притворяется спящим. Через пару часов оцепенения он слышит тихий скрип инвалидной коляски, улавливает запах алкоголя и различает, как Лорд ругается сквозь зубы свистящим шепотом на занявших всю кровать идиотов. Слепой терпеливо ждет, и в конце концов блондин обнаруживает место рядом с ним. Лорд не сопит, не падает с коляски и каким-то магическим образом даже не касается товарищей. Он укладывается тихо и незаметно. Всегда — спиной к остальным. И спиной к Слепому. Тот не шевелится, пока не поймет, что Лорд спит. Настороженно и чутко прислушиваясь, Слепой придвигается ближе. Затаив дыхание, он касается чужих волос. От Слепого пахнет душистыми травами Леса и немного — кровью, его одежда в пятнах самого разного происхождения, а босые ступни оставляют за собой запутанную цепочку грязных следов. Но руки Слепой нарочно споласкивает в роднике перед возвращением из Леса, уже превратив эту нехитрую процедуру в некий обязательный ритуал. Тяги к чистоплотности у Слепого по-прежнему нет. Но она есть у Лорда, и это достаточно веская причина хоть немного следить за собой. Слепой равнодушен к собственным волосам. Его черные спутанные лохмы покоятся на подушке, усыпая ее травинками, ветками и прочим мелким мусором. И в то же время белые тонкие пальцы с благоговением скользят по нежному шелку волос Лорда — Слепой не видит их, но знает, как они вспыхивают золотом в лунном свете. Это золото завораживает даже невидящего его слепца, который вспоминает сказки о драконах и издает смешок. Беззвучный. Только коротко вздрагивают плечи под растянутым свитером, так непохожего на рубашку Лорда, совершенно невыносимо-тонкую и словно бы окутывающего хозяина легким облаком. Впрочем, на эльфийском короле даже грубая мешковина покажется атласом. Так думает Слепой, но думает рассеянно и недолго. Тряпки, какими бы красивыми они ни были, интересуют любого зверя всегда гораздо меньше человеческой плоти. Хотя можно ли назвать человеческими эти вычерченные пером природы скулы, трепещущие беспокойными мотыльками ресницы, изгиб лебединой шеи, аристократическую белизну каждого участка кожи и, черт возьми, эти роскошные волосы, чем-то напоминающие Лес — его паутину, корни деревьев и змей. Слепому кажется, что, если он осмелится зарыться носом в чужую шевелюру, то ощутит знакомые и родные запахи, с которыми каждый раз возвращается в Дом. Но Слепой, конечно, не осмеливается. Достаточно того, что он может мягко перебирать золотые пряди паучьими пальцами и сохранять это в тайне от остальных. Не хватало еще недоуменных взглядов или, что еще хуже, насмешек Табаки («учишься заплетать косички?»). Слепой плохо знает, что такое собственный стыд, зато чужой он ощущает слишком хорошо, словно склизкое шевеление щупалец на коже. Неловкость Лорда он чувствовать не хочет. Хватит с того, что он иногда чувствует его сны. Сны Лорда поражают глубиной ощущений. И это становится проблемой, когда Лорду снятся кошмары. Тогда Слепой просыпается от чужого липкого ужаса и едва слышно шипит рассерженной змеей, пока его величество с бешено колотящимся сердцем ворочается с боку на бок. Зато, когда Лорд видит хорошие сны, Слепой и сам спит лучше. И даже почти не испытывает желания неслышно выскользнуть из комнаты на поиски ночных приключений, вместо этого чутким внутренним взором изучая раскинутую на подушке чужую душу. Слепой не верит в то, что сила человека заключается в его волосах. Но шевелюра Лорда если и не волшебно-сказочна, то уж точно великолепна. Слепому хочется путаться в ней пальцами вновь и вновь, замирая от непонятного восторга и желая, чтобы это длилось вечно. Вечно это, конечно же, не длилось. После отъезда Лорда Слепой не выглядел расстроенным более, чем любой из жителей Четвертой. Вожак Дома не поддается чувствам. Даже если по ночам пустое место рядом неприятно холодит кожу простыней, а сон никак не хочет приходить. Даже если пальцы то и дело переползают как-то сами собой на подушку в поисках золотых волос и вместо этого отчаянно дергают за черные, не замечая боли. Даже если самого зверя изнутри грызет другой зверь, куда более кровожадный — тоска. Даже тогда вожак Дома не должен впадать в уныние, потому что вожак решает проблемы иначе. Слепой знал это и терпеливо ждал подвернувшегося случая. И дождался. Сделка с Ральфом состоялась. Встретили Лорда бурно и шумно, хотя всеобщее мнение выражал, в основном, Табаки. Он сыпал положительные эмоции и мелкую дребедень из новостей на вернувшегося товарища, как конфетти, трещал без умолку и несказанно раздражал Слепого, внутри которого хватало своих эмоций, которые он, впрочем, выказал лишь легким приветственным кивком. Лорд среагировал на встречу с приятелями радостно, но крайне устало, потому почти сразу рухнул из коляски на кровать. Четвертая покрутилась вокруг еще немного, после чего деликатно удалилась. Слепой отстает от остальных, мастерски сливаясь со стеной коридора, и нерешительно замирает, размышляя, поддаться ли голосу разума или чувствам. В итоге побеждает второе. Выждав около получаса, по истечению которого, по его ощущениям, Лорд должен уже заснуть, Слепой тенью проникает в комнату и, затаив дыхание, садится на кровать. Рука слепца перебегает пальцами по постели к чужой голове, скользя по подушке в поисках длинных роскошных прядей… пока не натыкается прямо на затылок. Слепой замирает и с изумлением проводит ладонью по голове Лорда, внутренне холодея. Его золото пропало почти полностью. Остались лишь рваные неровные клочья, местами открывающие кожу. Слепой неверяще ощупывает чужую макушку, и его рука впервые за долгое время двигается настолько неловко. Он растерян настолько, что даже не успевает среагировать, когда Лорд оборачивается. — Прости. Не сберег, — в голосе эльфийского короля ни следа сонливости. Слепой досадливо морщится. Кривая виноватая улыбка Лорда чувствуется, как вилка, скребущая по стеклу. И, что еще менее приятно, эта вилка намекает, что его величество спит гораздо более чутко, чем казалось. — Отрастут, — как можно равнодушнее произносит Слепой и дергает плечом. — Не пальцы же. — Но расти они будут долго, — печаль Лорда горчит на кончике языка. Слепец тихо фыркает и хочет отпустить колкую фразу, но, прежде чем она слетает с губ, Лорд задает обезоруживающий своей прямотой вопрос. — Ты дождешься? Слепой молчит. Его рука вновь осторожно укладывается на чужой затылок, больше не путаясь в длинных прядях. Пальцы спускаются ниже и натыкаются на ворот рубашки, царапающе-грубой, совсем не похожей на ткань бывших одеяний Лорда. Ладонь очерчивает линию челюсти и останавливается на шее, чувствуя под кожей бьющуюся жилку. Кожа Лорда греет ладонь, короткие теперь волосы больше не опутывают пальцы, а беспокойный взгляд — хмурый и колючий, и сам он настолько ч е л о в е ч е н, что губы Слепого сами растягиваются в ласковой усмешке. Ч е л о в е к. До чего же глупо было так помешаться на нем и бояться разрушить его очарование, избегать даже дышать на него, опасаться быть отвергнутым, задыхаться в собственном омуте непонятных чувств в одиночестве. До чего же глупо было считать его экспонатом в музее или сказочным эльфом, когда вот он, теплый и живой. Совсем близко. Рука Слепого уже без прежнего трепета обнимает Лорда за плечи. Собственнически и уверенно привлекает к себе, чтобы коснуться губами виска и его коротких прядей. — Какая, к черту разница. Это ведь были всего лишь волосы. Разорившийся король, лишившийся своего золота, не перестает быть королем.