Метка горит

Юнги смотрит на свои острые коленки, нервно выкручивает пальцы и даже не слышит, что именно ему говорит Чонгук. Юнги рвано выдыхает, прикрывает глаза и надломлено хрипит: – Я пойму, если вы больше никогда не захотите видеть меня. Юнги жмурится и ему впервые в жизни страшно посмотреть на кого-то. Он, в принципе, даже не надеется услышать что-то вроде «ты мне нужен», потому что, хлебнув столько дерьма, Мин невольно стал реалистом. Но ему всё равно становится чертовски неуютно под взглядом резко замолкнувшего доктора Чона, и Юнги заставляет себя поднять глаза на того, кто, вроде как, спас ему жизнь. Чонгук ошарашено смотрит на него, и Юнги прямо видит в его глазах недопонимание и смятение, и от этого ему становится ещё более тошно. Господи, как же он забыл, что он – никто, и как вообще этот мужчина, перед которым сейчас открыты все двери, может признать в нём своего соулмейта. Но у Юнги на ключице прямо-таки горит это чёртово «Чон Чонгук», и он не знает, что с этим делать. – Простите..? Я не до конца понимаю, – осторожно начинает Чонгук, как-то нервно сжимая пальцами края папки, откуда он сейчас читал рекомендации по полному восстановлению. Юнги хмурится и злобно смотрит прямо в эти чёрные глаза, что на протяжении долгих дней даже не глядели на него. Мин бы даже поверил, что его врач – вовсе не тот, но он видел с утра счета из больницы. Оплаченные счета. И Юнги прекрасно знает, что у его знакомых нечем платить за квартиру, не то, что за операцию и проживание в палате. Юнги заставил себя убедиться в том, что хороший и добрый врач – его истинный. Нет, конечно, Мин не настолько эгоист, чтобы принуждать Чона быть с ним, но блять, он может хотя бы сейчас не смотреть на него так? – Вы вырезали из моей головы какую-то хрень, не прикидывайтесь, будто не видели этого, –Юнги оттягивает ворот заношенной серой футболки, чтобы отчётливо было видно его острую бледную ключицу. Мин смотрит на полное сожаления лицо напротив, видит вину в чужих глазах, и думает, что сдохнуть на той сраной стройке не было бы таким уж плохим концом для него. Чонгук отводит взгляд и передёргивает плечами, а потом закатывает рукав белого больничного халата, показывая два чёрных слова на сгибе локтя. Юнги, кажется, умер, когда: – Ким Тэхён. Он умер, когда мне было пятнадцать, – Чонгук смотрит на имя на своём теле с такой безграничной любовью, что Юнги кажется – мгновенье, и он выбросится из окна, потому что на него никто так не смотрел. – Поэтому я стал врачом, – Чон вздыхает и поднимает взгляд на Мина. – Простите, что ввёл вас в заблуждение. Уверен, вы ещё найдёте свою пару, - он давит воодушевляющую улыбку, а Юнги пытается игнорировать тот факт, что его метка буквально горит. Юнги никогда ещё не был так уверен в том, что он прав. Но Юнги молчит и продолжает слушать глубокий голос Чонгука, больше даже не смотря на него, упорно отгоняя картинки оплаченных счетов перед глазами.

***

Юнги бросает рюкзак на диван, служивший ему и кроватью, и креслом и домом. Юнги чертовски заебался. Он устал жить от зарплаты до зарплаты, устал постоянно переживать, что его снова выгонят из квартиры за неуплату, устал вечно волноваться за Чимина. Юнги думает, что если бы он всё-таки покончил жить самоубийством, то только потому, что на том свете он точно бы смог выспаться. Юнги смотрит на развороченные листы со счетами, которые ему нужно оплатить в ближайшие две недели, и реально ненавидит этот мир. Юнги хочет вернуться в больницу, где его кормили три раза в сутки, где он мог читать, слушать музыку, и в кои-то веки поспать больше пяти часов, позволяя себе забыть о нулях и единицах, преследующих его с четырнадцати лет. – Блять! Ёб твою мать! – кричит Юнги в пустой комнате, отшвыривая тонкий плед куда-то в угол, потому что Мин Юнги совершенно в порядке. С ним абсолютно точно всё нормально. Все хорошо. (Юнги верит в силу самовнушения) Юнги хочет просто завалиться на диван и заснуть, потому что с утра ему опять идти разгружать какие-то чёртовы грузовики на той дурацкой стройке, которая чуть ли не стала его могилой. Юнги был бы даже не против, но Чимин только на втором курсе, а Мин обязательно даст своему младшему брату образование. Мин Юнги обязательно даст Чимину то, чего никогда не было у него самого. И если для этого ему потребуется умереть от разрыва сердца где-нибудь в тридцать, то он готов заплатить такую цену. Юнги ложится на диван, пятками снимая старые рваные кеды, утыкаясь лицом в подушку. И он почти проваливается в тяжёлый сон, когда слышит надоедливый звонок телефона (Юнги бы обязательно его поменял, но с этим кнопочным дерьмом вообще нельзя сделать хоть что-то). – Алло? – недовольно шипит Мин, потому что на языке вертится только «иди нахуй», и, в принципе, Юнги готов сказать это прямо сейчас. Но Юнги задыхается, когда: – Извините, это Мин Юнги? – звучит знакомым родным голосом, и, после хриплого «да», Чонгук продолжает: – Ещё раз простите за беспокойство, но вы мне перевели на счёт определённую сумму денег, и это, наверное, какая-то ошибка, и я хотел бы… – Это не ошибка, – перебивает его Юнги и он правда надеется, что его голос сейчас не такой злой и обречённый, но он заставляет себя продолжить: – Потому что я ненавижу быть в должниках. Вы оплатили мое пребывание в больнице, спасибо, конечно, но я всё верну. Не сразу, правда, потому что иначе я сдохну от голода, но постепенно. Потому что мне, блять, не нужна ваша жалость. (И вы мне тоже совершенно не нужны). – Но с чего вы взяли, – голос Чонгука действительно звучит недоумённо, и Юнги почти плачет, так как слышать его совершенно невыносимо (потому что его метка пульсирует, и ему больно, но на чужой смуглой коже только «Ким Тэхён», и это худшее, что случалось с Юнги в его жизни). – Что это я, а не ваши друзья или, – он ненадолго запинается, но выдавливает, – семья? (С Юнги всё совершенно в порядке) – Потому что у моего брата нет ни гроша, – Юнги переворачивается на спину и смотрит на грязный потолок с одинокой лампочкой, пытаясь сделать так, чтобы его голос звучал ровно и спокойно. – А у Намджуна все деньги уходят на содержание матери-инвалида и на подарки младшей сестре, которой в прошлом году тоже делали операцию. Понимаете, ни у кого из моих знакомых нет таких денег. – Но… – Просто, блять, скажите, вы это или нет, – Юнги в порядке. – Мне завтра на работу. Чонгук молчит долгую минуту, но Юнги совершенно не против, потому что шумное дыхание на том конце провода – лучшая музыка, которую он когда-либо слышал. – Спокойной ночи, – хрипит доктор Чон, и спустя мгновение добавляет: – И мне не нужны ваши деньги, я оплатил счета, потому что просто захотел сделать что-то хорошее. – Хотите сделать что-то хорошее – направьте эти чёртовы деньги в благотворительные фонды, блять, – резко отвечает Юнги, потому что он уже до крови расчесал метку, и на его пальцах красуются алые капли. – Доктор Чон,т– хрипит он совсем тихо, – Гордость – единственное, что у меня есть, не лишайте меня хотя бы её, – Юнги рвано выдыхает, прикрывает глаза, и одними губами шепчет: – Пожалуйста, – и Юнги не знает, просит ли он этим исчезнуть Чонгука из его жизни или навсегда остаться в ней.

***

Юнги сидит в кресле и смотрит на крепкие руки, заполняющие какие-то бланки. Юнги думает, что, раз его ничего не беспокоило эти полгода, то он мог бы и не приходить. Юнги смотрит в чёрные глаза и понимает, что он совершенно бессилен перед соблазном увидеть их снова. – Какие-нибудь жалобы? – Чонгук пролистывает анализы, что-то записывает на маленьком клочке бумаги и убирает отросшую чёлку со лба. Прошло шесть месяцев с момента выписки Юнги из больницы, куда он попал с субдуральной гематомой, полученной от удара о железную балку на стройке, и ему как бы надо провериться. Но единственная жалоба, которая есть у Юнги, – это то, что метка прожигает его кожу, и Мин готов упасть в обморок от этого, но взгляд цепляется за большие ладони, и Юнги совершенно неожиданно думает, что хочет, чтобы эти самые руки обнимали его. Юнги вдруг отчётливо представляет, как он лежит на кровати, а Чонгук прижимает его к себе, и это – лучшая картина, которую Мин когда-либо видел. Чонгук задает дежурные вопросы, Юнги отвечает дежурными ответами и хочет поскорее уйти (остаться навсегда). – Вас что-нибудь беспокоило эти месяцы? – Нет. – Головные боли? – Нет. – Головокружение, усталость, тёмные круги перед глазами? – Нет. – Обмороки? – Нет. Юнги скрещивает ноги и заставляет себя отвести взгляд от Чонгука, мысленно считая минуты до конца приёма. И они почти закончили, когда: – Доктор Чон! – молоденькая медсестра влетает в кабинет, тяжело дышит и выглядит действительно напуганной. Она едва выдыхает: – Пак Боми, – а Чонгук уже срывается с места. За ними захлопывается дверь, Мин теперь сидит один в кабинете, и ему сразу становится холодно и как-то неуютно. Юнги бы уйти, но он остаётся, потому что уверен, что так правильно.

***

Юнги сидит у дверей кабинета прямо на полу, устало прикрыв глаза. Юнги не думает, что его ждёт вычет из зарплаты (в конце концов, он привык на себе экономить, и он может еще неделю ходить пешком, а не ездить на автобусе). Юнги не думает, что за это время он мог бы поспать, отдохнуть или в спокойной обстановке наконец разобраться, почему в этом месяце счёт за воду вышел больше, чем в прошлом. Но Юнги сидит третий час в белом коридоре, потому что где-то там Чон Чонгук спасает жизни, а Юнги слишком слабый, чтобы противостоять этому. Юнги почти засыпает, когда слышит шаркающие шаги. Он сразу вскакивает и чуть ли не врезается в грудь Чонгуку, но вовремя отшатывается. Юнги смотрит в его глаза и почти умирает, потому что в них столько боли, что Мин чувствует себя лишним. Но он заходит за ним в кабинет, смотрит, как Чонгук устало обречённо снимает халат и кидает его куда-то на стул. А потом… Потом Чонгук сбрасывает со стола бумаги с каким-то грудным рыком, швыряет стул и шипит: – Блять, сука, чёрт возьми, блять, блять, блять! Чонгук разбрасывает вещи с немым криком, а потом просто сжимает пряди у висков, оттягивая их, пытаясь болью отрезвить себя. И Юнги совершенно не знает, что делать, но он не может уйти. Юнги осторожно подходит, хочет коснуться рукой плеча, но отдергивает ладонь, и лишь начинает молча собирать листы бумаг, складывая их в аккуратную стопочку. Чонгук садится на койку, пряча лицо в руках, пока Юнги наводит порядок в его кабинете, игнорируя тупую боль в ключице, потому что боль в сердце намного сильнее. Юнги вздрагивает, когда: – Я не смог, – Чонгук шумно вдыхает воздух. – Боже, я опять не смог. Юнги осторожно присаживается на корточки перед ним, дыша через рот, потому что ему страшно. И Юнги совершенно не знает, что делать, но где-то в груди у него непреодолимое желание помочь, и он не может ему противиться. – Нас учили не привязываться, понимаешь? Нам говорили, что мы будем терять пациентов снова и снова, снова и снова, – голос Чонгука едва различим даже в полной тишине, и у Юнги в ушах пульсирует собственное сердце, но он позволяет себе осторожно сжать чужую ладонь. – Но ему было всего лишь семь, понимаешь? Семь лет. Это несправедливо. Юнги прекрасно знает, что такое несправедливость. Потому что он работал с четырнадцати лет, так как отец все деньги спускал на алкоголь и игры в карты с такими же соседями-пьяницами. Потому что Юнги с детства хотел сбежать из дома. Потому что Юнги всю жизнь мечтал играть на фортепияно, а в итоге он не знает ничего, кроме нот. Потому что у Юнги младший брат, которого пришлось воспитывать, одевать и обувать, а сейчас и оплачивать образование, так как Чимин достоин лучшей жизни, нежели Юнги. Потому что Юнги мотается со стройки на стройку, с грязных кафе на помойки. Потому что у Юнги мозоли с пальцев не сходят. Потому что у Юнги недобор веса с рождения. Потому что Юнги даже не знает, каково это – получать подарки на праздники. Но сейчас Юнги здесь, он сжимает чужую ладонь, и он думает, что это несправедливо, что у Чонгука собственное кладбище в голове. – Я дерьмовый врач, – надломлено шепчет Чонгук. – Но ты хороший человек. – Этого мало.

***

У Юнги на ключице до сих пор горит «Чон Чонгук». У Чонгука до сих пор на сгибе локтя холодной надписью «Ким Тэхён». Но Юнги возвращается с работы не в одиночестве. Но Чонгук засыпает вечерами не в холодной постели. Юнги сидит на кухне, лениво следя за супом на плите. Он болтает ногами и наслаждается шумом воды, потому что сейчас он может себе позволить мыться дольше трёх минут, и потому что сейчас из ванны выйдет уставший после ночной смены Чонгук. Юнги ложится на столешницу и думает, что он, наверное, счастлив. Нет, он определённо счастлив, потому что Чонгук – лучшее, что было (и будет) в его жизни. И если для его счастья Мину придётся уйти, он уйдёт, потому что Чонгук – действительно тот, ради кого Юнги готов на всё. И если ради Чонгука придётся взорвать к чертям весь Сеул, Юнги взорвёт его. Шум воды прекращается, Чонгук спустя минуту выходит из ванны, усталый, с синяками под глазами и необыкновенно красивый. Он садится напротив Юнги, улыбаясь ему, трепетно сжимая вечно холодные тонкие пальцы в своей ладони, потому что Чон готов греть их вечно. Юнги тихо смеётся, обнажая дёсны, и Чонгук думает, что это просто невозможно – не влюбиться в этот смех. У Юнги на ключице горит «Чон Чонгук», но это вовсе не больно. У Чонгука на сгибе локтя «Ким Тэхён», но под сердцем выбито «Мин Юнги», и это – лучшее, что Чон когда-либо слышал.