На частотах синтетической любви

На расстроенных радиоволнах не существует частоты, на которой можно любить. В их роботизированном мире, построенном на обломках войны, уже давно нет такого понятия. Оно исчезло, растворилось в пространстве поствоенной разрухи, замещаясь только одним желанием — выжить, создать идеальный мир, в котором все равны, в котором нет убийств, насилия и всего прочего. Среди этого «прочего» любовь, нежность, доверие и дружба. И такой мир действительно есть — вот он, прямо перед его глазами. Чистый, симметричный, в стилистике перфекционизма — ненастоящий, искусственный, выдуманный, как и он сам. Чонгук идёт только по серым клеткам тротуара, пропуская чёрные и белые, потому что так привык, потому что так все делают. У него в руках два тяжёлых экологически чистых белых пакета с продуктами, массивные лаковые часы на правой руке с люминесцентными стрелками и глаза глубокого коричневого цвета, отливающие чернотой даже при солнечном свете. А ещё штрих код на затылке — порядковый номер. Чонгуку хочется думать, что это дата его рождения, а не производства. Солнце палит где-то далеко-далеко, за пределами их сферы, гудит постоянно, и хочется, чтобы оно светило где-то ближе, в зоне досягаемости, чтобы можно было дотронуться рукой и сгореть. Но кругом только трёхцветный асфальт, симметрично расставленные мусорные баки, серые высотки, уходящие в небо, и всё те же частоты, на которых нет любви. Чонгук всего лишь на мгновение останавливается, затаивая дыхание, и не шевелится совсем. Потрёпанная рыжая кошка перебегает дорогу, опасливо оглядываясь по сторонам. С забившейся шерстью, местами с открытыми ранами, глазами жалостливыми и живыми. И это выглядит так абсурдно в свете далёкого солнца, серости города и спутанных над головой проводов, почти искрящихся вольтами. Чонгук дёргается и снова застывает. Ему нельзя подбежать, защитить, спасти. Он всего лишь робот и не должен чувствовать. В нём не заложены настройки на несуществующую частоту. И всё же он опускает пакеты на землю, приседает на корточки и тихо зовёт кису. Та смотрит испуганно, но в мгновение ока рысцой подбегает к роботу и «ныряет» в предоставленный карман куртки. Зачем он это делает? Затем ли, что кошка слишком похожа на него? У него тоже рыжие волосы, растрёпанные, но всегда ухоженные, и глаза живые, настоящие, ещё не загнанные никем и не потухшие, а светящиеся в темноте вместо прожекторов. Чонгук поднимает пакеты и быстрым шагом направляется в сторону дома, чтобы никто из случайных прохожих не успел заметить. За такое и в тюрьму попасть можно. Животные — запрет, потому что вызывают у людей чувства, которых не должно быть. Но он робот и, по идее, у него нет чувств, так что ему можно. Вдоль тротуаров расклеенные листовки с рекламой новых моделей роботов, которых можно приобрести по скидке, «ремонт роботов», «настройка роботов», «утилизация роботов» и ещё несколько вариаций, оканчивающихся на слово «робот». В их мире у каждого человека есть робот, который уберёт, постирает, приготовит еду, удовлетворит в постели, почитает перед сном незапрещённые книги, причешет непослушные волосы и сделает всё, что пожелает «Хозяин». Чонгук один из таких, хоть ему и неприятно так думать, но ему-то, по идее, думать не положено, потому что ведь нет таких настроек. Не программировали его на такие сложные операции. Но Чонгук знает, что его хозяин в нём роется почти каждый день, чинит что-то, проверяет. А потом коротко целует в щеку и говорит, что всё в нём в порядке и он после последней модернизации ещё лучше станет. И улыбается ярко, светло, по-человечески. И тогда Чонгуку кажется, что Солнце всё же существует в пределах их сферы — только руку протяни, прямо здесь, открытый и горячий, не обжигающий, а согревающий. И Чонгук совсем не понимает, почему его механизмы начинают ускоряться в десятки раз, почему его механическое сердце хочет пробить железные прутья грудной клетки и почему внутри на микрочастицы всё разрывается и хочется кричать/бежать/целовать хочется до остановки всех клапанов из нержавеющей стали. Чонгук считает себя бракованным, потому что его заклинило только на одной частоте — частоте Чон Хосока, его хозяина, человека, который одновременно так похож и не похож на всех людей в этом нереальном реальном мире. — Гуки, ты где так долго был? Опять гулял по окрестностям? — кричит Хосок из соседней комнаты, занятый чертежами. — Хён, я кота принёс, — отзывается робот и, слыша в ответ только тишину, сжимается весь, боясь от хозяина услышать что-то неприятное. Вообще-то, Чон Хосок — самый лучший Хозяин на свете, с большой буквы. Заботливый, искренний, дал ему имя, разрешил носить его фамилию, разрешает гулять, танцевать под запрещённую музыку в пределах комнаты, читать, путешествовать (но только если вместе), делать всё, что тот пожелает. Он не ругается, не бьёт током за провинность, терпеть не может слова «Хозяин» и разрешает называть себя простым «Хён». Они вместе смотрят фильмы по вечерам, зависают над мангой, которая тоже вообще-то запрещена, но у Хосока ими шкафы забиты, готовят еду, смеются много, наблюдают за движением звёзд на проекции на потолке их комнаты, мечтают даже… иногда. Они занимаются сексом почти каждый день, целуются беспрерывно, забываются и улетают в мир, где не запрещено любить друг друга, где природа настоящая, где мало серости, много пыли, дыма, но и счастья, настоящности и безпрерывности осознания времени. Чонгуку хочется думать, что Хосок его любит сильно очень и не как робота, но, увы, не заложено программой. Плевать, Чонгук так думает. Хосок опирается о дверной косяк, таращится на стрёмного кота, выглядывающего из мишуры куртки, и улыбается: ушки мило дёргаются, глаза перепуганные, носик мокрый и шёрстка полинявшая. — И что нам с ним делать? — Давай оставим. Они вместе приводят кота в порядок, отпаивают тёплым молоком, делают кровать из тапка и пытаются придумать сносное имя этой несуразности. Нужно будет приучить её к импровизированному туалету где-то в уголке ванной комнаты, потому что выгуливать нельзя. Увидят — арестуют. Поэтому придётся этому несчастному созданию остаться вместе с ними в их маленькой антивселенной, где правил никаких нет и всё открыто и честно, где пресный мир можно увидеть только через окно, и то сквозь прорези в бумажных снежинках, приклеенных ещё зимой ими двоими. — Зачем ты принёс кота? — серьёзно спрашивает Хосок, смотря на рыжий сгусток, что с обработанными ранками уже посапывает прямо на белой плитке в уголке, недалеко от самодельного лотка, где ещё осталось несколько капель молока. Чонгук знает, что это прозвучит странно и по-сумасшедшему, ведь роботы не чувствуют. И, возможно, Хосок его сдаст на металлолом после услышанного, подумав о неисправности, но скрывать нечего, всё станет явным. И терпеть тоже больше нет сил, потому что разные неведомые до этого чувства потоком с каждым днём накрывают всё больше и больше. И на их фоне самое ярко выраженное — неподдельная любовь к Чон Хосоку, его Солнцу. Это не синтетическая любовь, она не искусственная, Чонгук готов поклясться чем угодно, каждой деталью своего организма. Даже если он не настоящий, даже если весь этот чёртов мир равенства — лишь выдумка, даже если за сферой на самом деле нет солнца, а только кромешная пустота, его любовь — самое настоящее, что есть в этом мире. И пусть все считают, что он безнадёжно сломан, пусть считают, что это ошибка системы, пусть. Он согласен остаться бракованным навсегда, и бесполезно настраивать его на другие частоты, потому что на каждой из них обязательно будет присутствовать Чон Хосок. — Потому что мне стало его жаль, потому что он похож на тебя, хён. А мне не безразлично всё, что связано с тобой, — Чонгук отвлекается от нарезки овощей и смотрит на своего человека, что застыл в дверном проёме с округлёнными глазами. В воздухе металлические микрочастицы накаляются до предела, под ногами, кажется, вместо твёрдой поверхности лишь открытый космос, а в ушах биошум от биомашин за окном. — Что ты чувствуешь, Чонгук? — Хосок подходит ближе, делает несколько попыток устоять на мягких ногах, смотрит в глаза своего робота и напряжённо ждёт. — Всё. Я чувствую всё, хён. Нежность, когда ты прикасаешься ко мне, любовь, когда ты смотришь на меня, удовольствие, когда ты двигаешься во мне, грусть, когда ты уходишь на работу, оставляя меня одного, ревность, когда ты ходишь в спортзал по утрам вместе с коллегами, вину за то, что не могу любить тебя человеческой любовью, вину за то, что у меня нет настоящего сердца, которое я мог бы вырвать из груди и подарить тебе и любить, любить, любить каждый искусственно созданный нами двоими миг, который по моим меркам растягивается до «навсегда». И после этих слов всё становится таким неважным: ни этот мир вместе со всеми взятыми людьми, ни то далёкое солнце за плотной сферической оболочкой, ни правила, ни устои, ни-че-го. Ровным счётом, это никогда не имело значения, когда дело касается их маленького мира. — Спасибо, — Хосок обнимает, прижимая ближе к себе, и Чонгук чувствует, как содрогаются его плечи. Он бы заплакал, если бы умел, но может только вцепиться в мягкую кофту хёна и уткнуться носом в изгиб шеи, зажмуривая глаза и почему-то видя под веками разноцветные фейерверки. — Хён, я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя. — Я знаю, я верил, что этот день настанет, не зря же я тебя осматривал и модернизировал каждый день. — В смысле? — Чонгук отстраняется, смотрит непонятливо и ничего в голове своей механической сообразить не может. — Это длинная история. Обещай, что дослушаешь, — заключает человек и, взяв Чонгука за руку, ведёт в спальню, выключая на кухне свет и оставляя безымянное рыжее создание спать прямо там. Они лежат на кровати лицом друг к другу, Хосок нежно гладит щеку робота, а тот и вовсе выпадает из реальности, всё ещё ничего не понимая. В тишине раздаётся тихое хосоково: — Я создал тебя. И мир для Чонгука заканчивается где-то на этом моменте. — Возможно, ты возненавидишь меня после этого, но я не буду ничего скрывать. И никогда не собирался. Ты только выслушай меня, ладно? — Хосок переводит дыхание и начинает несмело тихо говорить. — Я впервые увидел тебя пять лет назад. Тебя избивали какие-то хулиганы в подворотне. Я пришёл слишком поздно, ты уже не дышал, даже скорую не было потребности вызывать. Чонгук крепче сжимает руку Хосока, боясь слушать дальше. — Ты очень красивый, Чонгук, знаешь? Я влюбился в тебя ещё тогда в подворотне, окровавленного, с выбитыми зубами и поломанным носом. Я выкупил твоё тело почти за бесценок и, поскольку я тогда ещё работал над созданием роботов в лаборатории, принялся … «чинить» тебя. — Слова подбираются тяжело, потому что сейчас даже эхо может ранить его родного робота человека. — Пришлось полностью заменить головной мозг, сердечные клапаны, мышцы, потому что всё начинало гнить, а я даже не был уверен, что мой сумасшедший план осуществится. Такого делать нельзя, это карается законом. Я работал ночью, со мной ещё несколько заинтересованных коллег. Это было слишком опасно. В итоге тебя в тебе осталось только процентов восемнадцать. Всё остальное — механизация чистой воды. Спустя четыре месяца нам удалось завести твою искусственную механическую мышцу, но ты был словно неисписанный лист. Этого и следовало ожидать. Я не смог спасти тебя настоящего, но прости, ты для меня сейчас самый настоящий, так что я не жалею. И да, возможно, не нужно было так мучить твоё тело, измываться над ним, возможно, тебе нужно было просто дать спокойно отойти в мир иной, но прости — мне не стыдно ни капельки. И чувства вины у меня тоже нет, хоть я и человек. — Тогда почему ты плачешь? — Чонгук вытирает прозрачные капли с лица Хосока тыльной стороной руки и чувствует, как внутри всё осколками скребётся, потому что Хосок, на самом деле, спас. Потому что Чонгук не желает знать другого мира и другой жизни, потому что там его человека рядом нет. — Потому что не хочу тебя терять, Гуки. Это эгоистично, но ты мой. Каждый день я придумывал новые программы, манипуляции с частотами, с деталями, внедрял их, всё время пробовал, но безрезультатно. А сегодня ты говоришь, что чувствуешь, и я просто… — Чонгук обнимает Хосока, гладит его по спине и, он может поклясться, чувствует что-то влажное на своей щеке. И даже если это просто иллюзия воспалённого сознания — Чонгук будет думать, что это слёзы. — Я твой, Чон Хосок. Все мои частоты настроены на тебя, все мои ориентиры ведут к тебе, каждый мой шаг и каждое движение — твоё. Каждое слово и подобие вдоха и выдоха — принадлежит тебе. И та машина, что создаёт подобие ударов в моей груди и которое я называю «сердцем» — это тоже твоё. — Я люблю тебя, Чон Чонгук. Хосок целует в щеку, ощущая кончиком языка солоноватый привкус, целует в нос, в губы, спускается к шее и острым, словно проволока, ключицам. За окном подобие мира, а здесь, в их общей кровати, только лучи настоящего солнца, глубина родных глаз, запутанные узлы переплетённых ног и рук, здесь жизнь, самая настоящая, ощущается кончиками пальцев, нервными окончаниями, выведенными узорами на занавешенных окнах, голосами друг друга, чувствами, наполненностью. Они на одной частоте, самой правильной, хорошо настроенной, прямо в ушах, в мышцах, в суставах, не выведенными пятнами на коже/под кожей и глубже, туда, где всё обтянуто обнажёнными нитями.

∞∞∞

На подоконнике свежие цветы. Купили у дилера. Они запрещены, но всё равно красуются прямо перед ними. На стенах куча фотографий, их общих, где они вдвоём/втроём (с рыжей кошкой, по имени Хоупи, с гладкой ухоженной шёрсткой), на кухне закипает чайник для ароматного кофе из-за границы, за окном всё та же серность и пресность, а у них всё ещё собственный мир только для двоих. Чон Хосоку пятьдесят четыре, Чон Чонгуку сорок восемь, но по виду всего лишь двадцать, а в душе обоим по восемнадцать. Они всё ещё почти каждый день занимаются любовью, смеются, путешествуют, оберегают свою вселенную от всего мира и чувствуют себя самыми счастливыми. — Не смей думать, что ты подделка или суррогат производства. Ты особенный, Чонгук. Не только для меня (для меня особенно), но и для науки будущего. Ты прорыв. Ты можешь мыслить, можешь чувствовать, можешь любить. — Только тебя, хён. — Я уже стар, ты — вечен, если периодически менять детали. Ты — мой лучший эксперимент. Они лежат на ворсистом терракотовом ковре в общей спальне и смотрят в потолок, где тоже прикреплены их цветные фотографии, которые тоже запрещены. Руки, как всегда, переплетены, чувства, как всегда, голые. Они тоже голые и пелена возбуждения ещё не покинула расширенные зрачки. — Не говори этого. Нам отведено ещё, как минимум, лет десять, — улыбается Чонгук. — Да. Просто обещай, что никому не позволишь узнать о своей особенности, чтобы над тобой не производили никаких экспериментов. Ты сам можешь обновить себя, свои механизмы, систему. Я научил тебя всему. — Я обещаю тебе это уже тридцать лет подряд, можешь хоть разочек после секса просто помолчать? — Чонгук смеётся, но он точно знает, что делать, если Хосока не станет. У него в тайнике есть хорошая программа по самоуничтожению, которую не страшно применить на практике, потому что быстро, безболезненно и так должно быть. Они изначально неотделимы, это неопровержимо. Ничто не должно быть вечно, кто-то умирает, кто-то рождается. Это то, что называют балансом. Из одной буквы слова не составишь. Хоупи ушла из жизни прошлой осенью, но её лоток до сих пор стоит на кухне. Для кошки вроде неё, прожить столько лет - only magic. Когда-то уйдёт и Хосок, а после Чонгук. Мир останется таким, как есть, ничего не изменится, ни один атом не изменит движения, в сфере не появится новых трещин, ни один небоскрёб не пошатнётся, но это совсем не важно, потому что в этом несовершенном мире и в мире, что последует после, и во всех наступающих, и прошедших, и тех, которых никогда не будет, и тех, что просто проскользнут мимо — во всех они будут на одной частоте.