1.
14 октября 2017 г., 00:07
1753 год. Российская Империя.
Аксинья бежала, что было сил, но собаки уже почти настигли её. Израненные ступни горели огнём, и каждый шаг отзывался острой болью. Ночное платье, сплошь вымоченное дождём и перепачканное мокрой глиной, липло к телу, волосы застилали глаза. Она бежала и падала, вставала и вновь бежала, чувствуя спиной приближение преследователей. Собаки заходились в хриплом истошном лае. Только бы не догнали... только бы успеть убежать, убежать прочь из этого ада! Тёмные небеса разбила молния, на мгновение озарив мощной вспышкой голые ветви деревьев. Они сплелись над головой хаотичным узором. Тут же прокатился рокочущий гром, и земля, казалось, содрогнулась. Аксинья поскользнулась. И тут на неё с рычанием напрыгнула овчарка. Девушка замерла, уткнувшись лицом в грязь. Голоса людей звучали всё ближе, она уже слышала шорох палой листвы под их ногами. Но стоило ей едва только шевельнуться, как псина угрожающе оскалила длинные жёлтые клыки, и она инстинктивно замерла. Собачья слюна капала ей на затылок. — Герс, ко мне! — скомандовал барин, и овчарка ринулась к нему, дружелюбно виляя хвостом. Он потрепал её по холке. — Молодец. Аксинья перевернулась на спину, и тут же несколько рук подхватили её и поставили на ноги. Она в ужасе отпрянула и задрожала. Лицо барина выделялось в темноте белым пятном, колеблющийся свет факелов делал его черты заострёнными. — Далеко бежала-то? — резко бросил он. — Барин... — испуганно залепетала девушка. — Барин, умоляю... Да зачем я вам сдалась-то? Зачем, барин... — Сдалась! — сердито выкрикнул он и повернулся к окружавшим его людям с факелами. — Забирайте и в дом. Они беспрекословно повиновались, и Аксинью потащили обратно через лес. Она сопротивлялась, рычала, кричала, отбивалась, уговаривала отпустить, но на них не действовало ничего — они с каменными лицами толкали её вперёд, не реагируя ни на что. Барин широким шагом шёл впереди, освещая дорогу. Капли дождя падали на факел, и тот сердито шипел, плевался искрами. Когда они уже почти достигли широкого полукруглого крыльца поместья, из темноты вынырнул мужичок и бросился к процессии. Снова вспыхнула молния, и в её мертвенно-бледном свете Аксинья узнала отца. Он упал перед барином на колени и, прижимая к груди свою потрёпанную шапчонку, взмолился: — Отпусти ты её, барин! Другую возьми, Христом Богом прошу! Одна она у меня, кто ж меня, старика, беречь-то будет! Не гневайся, да отпусти дочку! — Другую народишь, — невозмутимо ответил тот. — Завтра же дам разрешение, с Пелагеей свадьбу сыграешь. Отец пополз к нему на коленях по грязи. Морщинистое лицо блестело от дождя. А может быть, от слёз. — Христом Богом молю! — взвыл он. — Нет у меня никого, кроме Ксеньюшки! — Он припал головой к сапогам барина, обхватив его за ноги обеими руками. — Ни одной души во всём белом свете, только она одна! Барин молча глядел на него. Потом негромко усмехнулся: — Души, говоришь?.. И дал знак вести Аксинью в дом. Отца он брезгливо отпихнул ногой, и тот повалился на раскисшую грязью землю, продолжая что-то завывать. — Отец! — вопила Аксинья так, что голос срывался, а в груди больно сдавливало. — Отец! Отец!.. Её заволокли в дом и грубо втолкнули в маленькую, совершенно пустую комнатку без окон. Освещал её один-единственный факел на стене. Барин вошёл следом, плотно закрыл за собой высокие, инкрустированные серебром двойные двери и повернулся к ней. Глаза его горели недобрым огнём. Аксинья вжалась в стену. Снаружи донёсся шум, звуки борьбы, громкие голоса, а потом всё резко оборвалось выстрелом и повисла страшная звенящая тишина. Аксинья беззвучно заплакала. Она догадалась: стреляли в отца. Значит, теперь некому её защитить. Мимо двери потащили по полу что-то тяжёлое — как будто мешок картошки, громко хлопнули двери. Барин, не обращая на звуки никакого внимания, вытащил из кармана золотое, украшенное огромным изумрудом кольцо. — Видишь? — Он показал его Аксинье. — К утру оно будет твоим. Смотри. Изумруд символизирует вечную жизнь, а вот тут видишь камешки? Это нефрит. Легендарный камень. Древние верили, что в нём живут души умерших. Браслеты из нефрита носила сама Клеопатра. Он шагнул к ней, взял безвольно повисшую плетью руку и надел кольцо на тонкий палец. Аксинья подняла на него глаза. — Бог вас не простит, — надломленным шёпотом выдохнула она ему в лицо. — Так и знайте. Вы слуга дьявола, и вы прокляты. Барин покачал головой и холодно рассмеялся. Аксинья оттолкнула его и кинулась к двери, но он схватил её за подол платья. Тонкая ткань с треском разошлась по шву, а Аксинья полетела на пол. — Дьявол или нет, — прошипел он, — но что задумал, сделаю. Аксинья сдавленно закричала и принялась отбиваться. Но он был в несколько раз сильнее её. Она рычала, извиваясь змеёй, колотила его по лицу и плечам, но он не ослаблял хватки. Через минуту двери распахнулись, и в комнату вошла высокая сухощавая женщина. Она несла перед собой медный таз с водой и мешочек соли. Поставив всё это прямо на пол, она встала у стены, спрятав руки под белый накрахмаленный передник. — Принесла, барин. Следом за ней вошли несколько мужчин, и барин передал Аксинью в их руки, а сам раскрыл полотняный мешочек и высыпал соль в воду. На сопротивление у Аксиньи уже не осталось сил. Да будь что будет... Всё равно не одолеть ей этот демона и его прислужников. Умирать не страшно — раз и всё. Она зажмурилась. Барин взял её руку, на которую минутой ранее надел кольцо, и, опустив в таз с водой, пробормотал несколько слов на незнакомом ей языке. Аксинья принялась молча молиться. Спасти бы душу сейчас, а что будет с телом — дело десятое. Внутри разлился холод, внутренности сжались и будто смешались в одну массу, горло сдавил невидимый обруч, но она не прекращала молиться. С бледных губ срывались слова: — Иже еси... да не введи нас во искушение... избави от лукавага... Стены дома сотряслись от нового раската грома. Иди это был не гром — Аксинья не поняла. Тело обмякло, сознание утекало куда-то ввысь. Её словно бы выталкивали прочь — нахально, с силой. Мгновение — и она взлетела к потолку, а окружающее растаяло в тёплом золотистом сиянии.***
Аксинья наконец затихла, замерла, лёжа на голых досках пола. Павел отпустил её руку, и она с негромким стуком упала рядом с тазом. Пальцы были полусогнуты. Крепостные хранили молчание, а Павел, не отрываясь, глядел на лежащую без чувств девушку. Прошло несколько минут, но она всё не приходила в себя. Павел скрипнул зубами. Неужели не получилось? Но почему? Он же повторял этот ритуал уже ни один раз, и всегда всё проходило без сбоев! Может быть, крестьянка Аксинья оказалась слишком сильной, смогла побороть Маргариту и не пустить её в тело? И тут девушка открыла глаза и села. Павел с облегчением выдохнул. Она повернула голову и пристально посмотрела на него, и он тут же узнал этот взгляд. Да, это была Маргарита. Его обожаемая, любимая, единственная Риточка. — Павел... — медленно произнесла она и стала подниматься. Он вскочил и помог ей встать на ноги. — Что, любовь моя? Она внимательно осмотрела свои руки, коснулась мокрых волос. — Павел... — повторила она. — Почему же ты не даёшь мне покоя, Павел?.. Почему... Её голос звучал глухо, с надрывом. — Я люблю тебя, дорогая, — нежно шепнул он. Она, шатаясь, пошла к дверям, бормоча на ходу: — Ты проклят, Павел. Я проклята. Дай мне покой, прошу тебя... Женщина, что принесла таз с водой, присела перед ней в реверансе, не смея поднять глаз. — Доброй ночи, Маргарита Павловна. Рита сомнамбулой прошла мимо неё и стала пониматься по лестнице. Павел побежал следом. Они скрылись из виду, потом громко хлопнула дверь на втором этаже. Служанка покачала головой, поджав тонкие губы, и обернулась к мужчине. Тот стоял у стены с растерянным видом, пустой взгляд блуждал где-то в вязкой чернильной тьме, что наполняла старый барский дом, растекаясь по всем углам чёрной паутиной. — Не доведёт нас до добра это всё, — тихо, с опаской вздохнула женщина. — Ох не доведёт! Ведь не даёт он покоя духу бедной барыни! А подобное Господа гневит, только ему ведь решать, кому оставаться на белом свете, а кому в Его царство идтить... Она перекрестилась и снова вздохнула. Мужичок махнул рукой. — Права ты, да всё лучше так, чем если он нас всех топором перерубит. Так, считай, одну девку раз-два в месяц забирает, а откажемся — всех в единый момент... Он полоснул ребром ладони себе по горлу, показывая, что барин сделает с ними, и поспешно зашагал к дверям. Женщина тихо перекрестила его вслед и засеменила в сторону кухни, откуда уже тянулся запах готовящегося для Маргариты Павловны ужина.За полгода до этого.
В имении графов Ольховских случилась беда: молодая супруга хозяина, Маргарита, медленно угасала на глазах, и тот совсем ничего не мог сделать — только метался раненым зверем и выл от страха и боли. Лекари беспомощно разводили руками и в один голос утверждали, что хворь, которая понемногу забирала его супругу в мир иной, науке не известна. Павел тряс их, требовал вернуть её к жизни, он перепробовал всё, что только было можно, даже возил Маргариту к бабке-шептунье, одной из своих многочисленных крепостных. Та только покачала головой и глухо прошамкала надтреснутым старушечьим голосом: — Уж прости, барин, да ничего поделать не могу. Прибирает барыню господь. Отпусти ты её с миром! Но он не собирался отпускать. Все его помыслы, действия — да вся его жизнь! — заключались только в ней одной, и Павел боялся просто сойти с ума. Он был готов пуститься на какую угодно авантюру: украсть, убить, похитить, лишь бы Маргарита была жива. Отдать все свои деньги, драгоценности и недвижимость? Запросто! Отказаться от почестей, которыми последние два года жаловала его императрица? Без проблем! Вот только не помогало ничего. И Павел метался в отчаянии. Однажды жена, которая практически постоянно спала, вдруг пришла в сознание и позвала его. Он бросился к широкой кровати. — Что?.. Что, моя милая? Она с видимым усилием сглотнула. Бледные губы растрескались, под глазами пролегли тёмные круги. — Я умираю, Паша… — Нет! — пылко возразил он. — Глупости! Я не дам тебе умереть! Маргарита хотела ещё что-то сказать, но снова впала в забытьё. Павел с бессильным стоном схватил себя за волосы обеими руками, из глаз брызнули слёзы. За что, почему?! Почему именно она?! Внизу, в гостиной, сидел врач, держа на коленях свой чемоданчик. У выбеленного сединой виска болталась тоненькая золотая цепочка монокуляра. Павел медленно спустился с лестницы, вошёл в широкие двойные двери и, не обращая на врача абсолютно никакого внимания, двинулся к овальному дубовому столу в центре комнаты. На нём сиял в свете свечей хрустальный графин. Павел плеснул в рюмку щедрую порцию малороссийской горилки и опрокинул в себя. — Вы бы, Пал Сергеич, на спиртное-то не налегали, — посоветовал врач, когда он снова схватил графин за горлышко. — Вам в трезвом уме быть сейчас нужно. — А не твоё дело, — выдохнул Павел. Врач встал, положил чемоданчик на стул и, неслышно ступая по мягкому ворсистому ковру, подошёл к нему. На плечо легла дряблая стариковская рука. — Послушайте, Пал Сергеич, — по-отечески заговорил врач, — ни к чему это. Понимаю, что тяжело выстоять, но вы уж постарайтесь себя в руках держать. Павел скинул с себя его руку, но рюмку отставил. Пальцы дрожали, на лбу выступила холодная липкая испарина, сердце захлёбывалось кровью, и каждый его удар отзывался протяжной тоскливой болью где-то в груди — словно маленький, но когтистый звёрек безжалостно впивался в неё изнутри. — Что мне делать? — Из глаз брызнули горячие слёзы. — Скажите?.. Врач молча, но пристально смотрел на него. — Вы ничего не можете сделать. Только дать ей спокойно уйти. С этими словами он, подхватив за ручку чемоданчик, тихой поступью вышел из гостиной. Павел слышал, как он коротко переговорил с дворецким, как открылась и закрылась массивная парадная дверь, а потом дом вновь погрузился в тяжёлую вязкую тишину. Она облепила углы, расползлась по всем комнатам. Только громкий бой часов в холле смел нарушать её, а его эхо дробилось о стены. Павел мог подолгу неотрывно глядеть на чёрные ажурные стрелки. Время утекало безвозвратно, и не было в мире силы, способной его остановить. Эта мысль всякий раз пронзала его будто впервые, и опять становилось невыносимо больно. Не помогало ничего — ни алкоголь, который Павел вливал в себя литрами, не пьянея, ни книги, ни даже любимая охота. И однажды Павел, не выдержав, просто разбил выпуклый циферблат часов ударом кулака. По костяшкам пальцев потекла кровь, а на мраморный пол посыпались осколки стекла. Но часы продолжали идти, невозмутимо и мерно отсчитывая неумолимый бег минут. К утру Маргарите Павловне стало совсем худо, и врач, осмотрев её, предупредил: — Готовьтесь. Павел наблюдал за ним налитыми кровью глазами. Волосы его были всклокочены, на бледном лице со впалыми щеками двумя опалами лихорадочно сверкали глаза. Одежда, которую он не менял вот уже пятые сутки, пришла в несолидный вид: мятая, заляпанная и грязная, она висела на его исхудавшей фигуре как на вешалке. Он с яростью выгнал врача вон. Слуги шептались, перекидывались испуганными взглядами. Ещё недавно статный широкоплечий мужчина с весёлым добрым нравом превратился в самого настоящего демона. Откуда столько злобы появилось в их всегда жизнерадостном хозяине? Если бы он стал печальным и отрешённым, они бы поняли. Но ненависть и злость?.. Маргарита Павловна боролась за каждый вдох. Скорбная атмосфера в доме действовала угнетающе, присутствие смерти ощущалось кожей. Особо суеверные боялись даже просто проходить мимо двери спальни, где лежала барыня. Впрочем, Павел никого туда и не подпускал, дав строгий указ не подниматься на второй этаж, а сам заперся в комнате. — Как бы умом он не тронулся, — перекрестившись, пробормотала повариха. — Тут и недалеко ему-то… В спальне Павел провёл не более часа. Спустившись по широкой, устланной ковром лестнице, он подозвал к себе дворецкого. — Скажи-ка, есть у нас среди душ колдуны или знахари? Тот наморщил лоб. — Да, есть один. Алексий зовут, кажется. Говорят, ведьмак. — Привести, — коротко бросил Павел и пошёл обратно наверх. Через полчаса на подводе привезли невзрачного на вид мужичка с длинной седой бородой и костлявыми плечами. Он с опаской взирал на барский дом из-под косматых бровей, теребя длинными тонкими пальцами край подвязанной поясом рубахи. На козлах сидел молоденький паренёк. — Тпрууууу! — пробасил он и натянул поводья. Пегая лошадка встала и, ударив копытом землю, фыркнула, затрясла густой гривой. — Ну всё, приехали. — Вижу, — буркнул Алексий и, спрыгнув с подводы, нерешительно двинулся к широкому полукружия крыльца. Павел увидел его из окна и опрометью кинулся вниз. В душе тлела последняя надежда: а вдруг этот поможет? Он с шумом сбежал с лестницы и вперёд дворецкого распахнул дверь. Алексий испуганно замер. — Ну? — поторопил его Павел. — Чего встал, как вкопанный? Помощь твоя нужна, да побыстрее. Пока они почти бегом шли к барской спальне, он расспросил крепостного знахаря о его умениях. Алексий отвечал просто: лечу всё, поднимаю на ноги самых худых, возвращаю к жизни безнадёжных. Это-то Павлу и требовалось — вернуть супругу к жизни. В комнате Алексий неспеша огляделся. Павел застыл у стены немым изваянием, про себя вознося молитвы всем известным ему святым. Крепостной подошёл к широкой, застеленной шёлковым бельём кровати, и окинул Маргариту пристальным цепким взглядом, от которого у Павла невольно побежали мурашки по спине. Что-то было такое в этом сухощавом мужичонке. Что-то потустороннее, неизведанное, а оттого страшное. Алексий легонько коснулся пальцами лица Маргариты, что-то беззвучно, одними губами прошептал, погладил волосы и склонился над ней. Секунда — и она вдруг открыла глаза. Ясные, незамутнённые глаза, такие же, как прежде, как до проклятой, неизвестной науке болезни, что подкосила её. Вот только осознанности в них не было, будто смотрела не она, а какая-то очень похожая на неё кукла. — Плохо дело, барин, — покачал Алексий головой. — Души её в теле нет уже, ушла. А то, что дышит ещё — так это остатки. Только не души, а жизни тела. Тело, знаете, без души тоже жить может, только такое оно… навродь как животное. Без думы, просто живёт. А как душа приходит, так… — Ты можешь что-нибудь сделать? — прервал его Павел. — Вернуть её можешь? Алексий задумался. — Можно попробовать, — наконец изрёк он. — Я такого ни разу не делал, только дед мой. Очень древний ритуал, знаете ли, ещё язычники им… — Он запнулся, наткнувшись на холодный взгляд Павла. — Ну давайте попробуем. Для этого камень нужен особый, нефрит зовётся. В нём души могут храниться навродь как в сосуде. Есть такой? — Есть. Павел прошагал к трельяжу из тёмного дуба и, выдвинув один из многочисленных ящичком, извлёк из него маленькую, обтянутую бархатом шкатулочку. Внутри лежали несколько колец — с изумрудом, с бриллиантами и жемчугом. Павел взял изумрудное и передал Алексию. Тот удовлетворённо кивнул. Вокруг внушительных размеров зелёного камня в миниатюрные золотые лапки были вставлены ещё несколько, схожих по цвету, но чуть бледнее — нефритов. — А ещё вода и соль. Когда всё было готово, он, предварительно спросив разрешения, подхватил Маргариту Павловну на руки и уложил на мягкий ворс ковра. Потом взял соль и, приговаривая слова на старославянском языке, всыпал её в воду. Павел молча следил за его действиями. Он не понимал решительно ничего, но даже не думал прерывать Алексия. Все методы уже испробованы, этот последний — так есть ли смысл? Алексий, продолжая бормотать ритуальный заговор, взял руку барыни, надел на безымянный палец кольцо и громко выкрикнул пару слов. Павел понял только: — Маргарита! Маргарита! А после он опустил руку с кольцом в солёную воду. Маргарита вздрогнула всем телом и сдавленно застонала, выгнувшись дугой. Павел в испуге отпрянул, когда она громко, хрипло втянула в себя воздух и глухо зарычала. Алексий отпустил её руку. Она обмякла и затихла, а он встал на ноги и посмотрел Павлу в глаза. — Всё, барин. Душа должна была прийтить. — Должна была или пришла? — Я всё правильно сделал. Но я не господь бог, знать точно не могу… и так на себя грех лютый принял… Он вскинул глаза к нему и перекрестился. Подвода ждала его у крыльца. Алексий забрался на неё, и они затряслись по ухабам просёлочной дороги, поднимая клубы пыли. Из головы не шли дурные мысли. Проведённый обряд был очень опасным, и результаты его не всегда можно было предсказать. Сказать по-честному, он просто испугался барина — а вдруг, если откажется, голову ему с плеч прикажет? А вот барыню ли он на этот свет с того вернул, Алексий не знал. Мог кто угодно прийти — хоть чёрт, хоть ангел. Да даже сам сатана. Кто знает? Когда они доехали до деревни, Алексий на ходу спрыгнул с подводы и заторопился к своей маленькой избушке, что стояла лицом к поросшему высокой сочной травой косогору. На фоне бело-синих небес чёрной тенью выделялась колокольня деревянной церквушки, построенной барином специально для крестьян ещё лет семь назад. Алексий не смел поднять на неё глаз, хотя всегда, проходя мимо, осенял себя крестом. Сейчас он, ссутулившись, точно старик, поспешил прочь. Жена возилась с зерном в сенях. Увидев его, она заулыбалась своими крупными мясистыми губами. — Вярнулся? Алексий мрачно кивнул, без слов уцепил её под локоть и увлёк за собой в избу. Так посадил на табуретку, сам сел напротив и, собравшись с духом, признался: — Худое дело совершил, жена. Безбожное. Ритуал дедовский провёл над барыней нашей. Жена раскрыла рот, в глазах заплескался испуг. — Ой! — выдохнула она. — Ой! Что ж ты?.. И затряслась в беззвучном плаче. Слёзы градом катились по румяным и круглым, как яблочки, щекам. Ей было известно об этом ритуале, а ещё она свято чтила господа бога и его писания, считала великим грехом даже знахарство, которым занимался муж. Когда-то давно, сразу после свадьбы, он дал ей слово, что против бога не совершает ничего, только лечит, помогает людям. А потом обмолвился о древних славянских обрядах и ритуалах, которые проводили их деды. Тогда она и потребовала обещание, что чёрным делом заниматься не станет. И он пообещал. — Барин заставил, — принялся оправдываться Алексий. — А ну как зарубил бы саблей своей, аль пистолетом застрелил? Жена продолжала плакать. — Кого призвал обратно, знаешь хоть? — с надрывом всхлипнула она. Некоторое время Алексий молчал. — Нет. Не знаю.***
Маргарита пришла в себя минуты через три после ухода знахаря. Распахнув глаза, она села, огляделась вокруг, окинула себя взглядом с головы до ног. Павел радостно кинулся к ней. — Любовь моя! Как ты себя чувствуешь? Она удивлённо глянула на него. — Хорошо. Что произошло? Почему я на полу? — Ничего. — Он протянул ей руку. — Ничего не произошло, любимая. Маргарита встала, медленно обошла комнату, разглядывая её так, будто видела впервые в жизни. Её нещадно качало, каждый шаг давался с трудом. Павел наблюдал за ней с улыбкой сквозь слёзы. Наконец-то! Наконец-то! — Странное ощущение… — едва слышно сказала она. — Как будто… это очень грубо… грубо… Её пальцы скользнули по ткани ночного платья, коснулись пуговиц и тесёмок. — Что грубо, Рита? Она провела ладонью по своей руке от плеча до запястья, а когда увидела кольцо, внезапно вздрогнула, будто обжёгшись. — Ничего. Я просто очень давно не испытывала таких… ощущений. Её глаза лихорадочно блестели, с губ не сходила загадочная улыбка. Кожа всё ещё была бледной, полупрозрачной, но кровь уже понемногу приливала к лицу. На шее быстро-быстро пульсировала синяя жилка. Павел подошёл к ней и привлёк к себе. Душа ликовала. Теперь никто не сможет отнять её у него! Счастье искрилось, переливалось всеми цветами радуги, вспыхивало красочным салютом. Павел приказал подарить Алексию и его жене вольную, подарил большой дом и внушительный участок плодородной земли. Но через месяц Маргарита вдруг начала тлеть, словно её тело было мёртвым. Он заметил это первым, когда любовался на неё спящую. На задней стороне шеи, под волосами, появилось небольшое пятно синевато-фиолетового оттенка, похожее на ушиб. Сперва Павел не обратил на него внимания — мало ли, как оно могло появиться — а вот когда похожие пятна стали появляться везде, забил тревогу. Он до трясучки боялся, что жуткая хворь вернулась, но врач, осмотрев его жену, уверенно сказал: никакой болезни нет. — И не быть не может, — озадаченно протянул он. — Потому что по всем показаниям ваша супруга мертва. — Как? — опешил Павел. — Вы рехнулись? Вот же она, перед вами! Ещё раз осмотрев Маргариту, врач повторил: тело мёртвое, и пятна у неё на коже — трупные. Она разлагается. — Преинтереснейший случай! — восклицал он, оглядывая пятна и щупая их пальцами. — За всю мою медицинскую практику, а она составляет тридцать с лишним лет, я впервые вижу такое! — Он посмотрел на Павла. Монокуляр упал с глаза и заболтался на цепочке. — Вы позволите, милейший Пал Сергеич, чтобы я собрал консилиум? Думаю, коллегам тоже будет интересно… Павел рассвирепел. Какие, к чёрту, ещё консилиумы?! — Пошёл вон! — вызверился он. — Прочь! Врач поспешил ретироваться, а его место занял вызванный снова знахарь Алексий. Увидел потемневшую словно от ударов кожу барыни, он побледнел, как полотно и бросился было бежать, но Павел остановил его и твёрдо велел: — Разбирайся. Алексий задрожал осиновым листом. — Да что тут разбираться-то, барин! Говорил я, нехорошее это дело, дурное. Умерла она, вот и… Он со страхом покосился на сидящую в кресле Маргариту. Та была абсолютно спокойна. Павел схватил Алексия за плечи и затряс так, что зубы у того начали отстукивать чечётку, а голова заболталась из стороны в сторону. — Что нужно делать? — Тело ей, барин, нужно, новое тело! И опять они принялись за страшные ритуал — потому что Павел не отступался ни перед чем и был готов на что угодно, лишь бы спасти обожаемую супругу. Он даже уже обезумел, вот только не знал об этом. Среди крепостных нашли подходящую девушку — молодую, крепкую здоровьем, и привели в дом. Она испуганно жалась к стене, сцепив вместе ладони и вперив взгляд в пол. Алексий надел ей на палец кольцо, опустил руку в воду с солью — и душа барыни перешла в её тело. После Павел заставил его продиктовать ритуальные слова и аккуратно записал их в свой блокнот с кожаным переплётом. Трупные пятна не заставили себя ждать. Душа девушки ушла в мир иной, и долго тело без неё продержаться не могло — потому что та, что занимала его сейчас, была тоже не из этого мира. Маргариту насильно держали среди живых. Порой она молила супруга отпустить её, дать столь долгожданный покой, но он, окончательно лишившись последних остатков ума, не позволял ей уйти. — В царство небесное мы пойдём только вместе, рука об руку, — с безумной улыбкой говорил он. — А моё время умирать ещё не пришло. Подожди меня. Через месяц вновь понадобилось другое тело, ещё через месяц — другое. Маргарита меняла их словно платья. Среди крепостных пополз суеверный ужас. Они были уверены, что хозяином и хозяйкой овладел дьявол, их стали бояться. Колокола всех деревенских церквей трезвонили без конца, и днём и ночью, за барина и барыню молились все от мала до велика. Это, казалось, доставляло Маргарите удовольствие: она буквально упивалась колокольным звоном, всякий раз замирая, когда он доносился до её ушей. Уголки губ тут же приподнимались в странной улыбке, к которой Павел ещё не привык. Она была пугающей, с неким оттенком чего-то потустороннего и зловщего. Однажды Павел, проснувшись среди ночи, увидел свою супругу неподвижно лицом к стене. Руки висели безжизненными плетьми, пустой взгляд устремлялся куда-то в ночную тьму. Он несколько раз окликнул её, но она продолжала стоять на том же месте, а потом, немыслимо изогнувшись назад, попятилась к двери. Движения её были странными — резкими, порывистыми, тяжёлые шаги звучали как грохот в тишине ночи: бум… бум… бум… Длинные волосы метёлкой волочились по гладкому паркету. У двери она остановилась и, постояв с минуту, опрометью кинулась к лестнице. Павел соскочил с кровати и побежал следом. Маргарита с ногами сидела на полированных перилах и смотрела на него, чуть склонив набок голову. — Рита, — тихо позвал он. — Рита. — Что тебе нужно? — странно низким голосом спросила она. Павел не узнал его — она говорила не так. Не с таким тембром. В темноте он не видел её лица, лишь ночное платье выделялось светлым пятном. — Слезь, — попросил он. — Ты можешь упасть. Она зло захохотала и спрыгнула с перил в тёмную пустоту холла, но звука падения Павел не услышал. Тяжело дыша, он подошёл ближе и посмотрел вниз. И вдруг вспыхнули свечи во всех канделябрах, заморгали маленькими жёлтыми огоньками, освещая просторное пространство. Павел вскрикнул. Его жена висела в воздухе, раскинув руки в стороны, подол платья свисал длинными фалдами. Он ринулся вниз по лестнице. Маргарита мягко опустилась на пол и рухнула, как подкошенная. Павел приподнял её за голову, и она открыла глаза. Из-под трепещущих век выкатилась капля крови, за ней другая. — Что ты со мной сделал? — едва слышно прошептала она. Павел крепко прижал её к груди. Кровавые слёзы впитывались в ткань ночной хлопковой рубашки и расползались по груди алыми пятнами, а он всё держал её в объятиях, успокаивая, как ребёнка. — Ну ничего. Ничего. Всё будет хорошо, вот увидишь. Даю слово. Никто из них не видел прячущейся за косяком двери в кухню девушки, что прибиралась по дому. Она плакала, зажимая рот ладонью, и истово шептала молитву во спасение душ. Девушка точно знала, видела: в имении графов Ольховских поселилось само зло, которое отныне имело плоть.
