Мама

      Мама умирает.       Никто не говорит об этом вслух. Родня — все эти братья, сестры, шумные племянницы и их деловитые мужья — у её постели натужно бодры и оптимистичны. Вот встанешь, говорят они, поедем на дачу: смородина какая в этом году уродилась, ух!.. И так далее.       Но все знают, что она не встанет. И лучше всех — она сама.       Я прихожу поздно, чтобы не пересекаться с родными. Они меня раздражают — быть может, фальшивым оптимизмом или тем, что никто из них так и не сподобился забрать больную старуху к себе. А может, я просто им завидую. Громким голосам, уверенной походке и даже даче со смородиной.       Я тихо вхожу в палату, пропитанную неистребимым запахом близкой смерти, сажусь у кровати. Чем помочь маме, я не знаю. Просто сижу и смотрю. Хорошо, когда она спит. Если просыпается и узнает меня — всегда начинает просить прощения, и от этого становится тяжело и неловко.       — Не надо, мама, — говорю я и глажу её руку. — Все в прошлом. Было и прошло давным-давно.       Но это неправда, и ей это известно. Останься все в прошлом, я бы не приходила сюда вновь и вновь.       — Прости меня! — бормочет она; по исхудалому обвисшему лицу её катятся слёзы, и на руке, там, где я к ней прикасаюсь, проступают белые, словно от обморожения, следы. — Прости!       Тяжёлая сцена, ничего не дающая ни мне, ни ей. Почему же она повторяется снова и снова?       Но в этот раз мама говорит нечто иное.       — Какая же ты красивая! — шепчет она. — Уже совсем взрослая… Я всегда знала, что ты вырастешь красавицей.       Эти слова поражают меня, словно удар грома.       — Знала?!       — Конечно. Мечтала о том, как ты будешь расти, как выучишься, станешь взрослой… Самая умная, самая красивая, ненаглядная моя доченька. Точь-в-точь такая, как я тебя представляла.       У меня перехватывает дыхание. Я так сжимаю её руку, что, кажется, будь я живой — хрупкие старческие кости захрустели бы под пальцами.       — Но, мама… почему же тогда?!       — Должно быть, я просто сошла с ума, — шепчет она. — Ты была очень беспокойной, кричала ночи напролет. Ни грудь, ни соска, ни колыбельные — ничто тебя не успокаивало. Я с ума сходила от усталости и недосыпа. Хотела одного — чтобы ты наконец замолчала и дала мне поспать. А когда поняла, что натворила — было уже поздно.       И я так хочу её утешить, сказать: «Не плачь, мамочка! Не было ничего, это просто страшный сон, а теперь обе мы проснулись, и я здесь, с тобой, пожалуйста, не плачь!» Но не могу. Пока ещё нет.       — Никто ничего не понял, — продолжает она. — Решили, несчастный случай. Но я-то знала. И не было дня, не было часа, когда бы не проклинала себя и не тосковала о тебе…       — Ну-с, как мы сегодня себя чувствуем?       Сиделка с вечной приторной улыбкой. Обычно я радуюсь ее появлению, но не теперь. Однако не хочу мешать вечерним процедурам — и тихо выскальзываю сквозь закрытую дверь в бесконечную тьму.       С каждым днём мама все ближе к этой тьме. Все ближе ко мне. И уже скоро, совсем скоро я смогу её простить.